Книга десятая. VII. "Шатоперъ, выручай!"

Читатель припомнит, быть может, в каком критическом положении мы оставили Квазимодо. Мужественный глухой звонарь, одолеваемый со всех сторон неприятелем, не потерял решимости сопротивляться, но потерял всякую надежду спасти,-- не самого себя, конечно,-- (о себе-то он и не думал),-- а цыганку. Он, как помешанный, бегал по галлерее. Вдруг в соседних улицах раздался топот множества лошадиных копыт. Мгновение спустя показался длинный ряд зажженных факелов и сильный отряд всадников, несшихся во весь опор с пиками на перевес, влетел на площадь, наполняя ее неистовыми криками: "Франция, Франция! Губи сволочь! Шатопер, выручай! За прево! за прево!"

Ошеломленные бродяги переменили свой фронт и повернулись в сторону нападающих.

Квазимодо, который не мог слышать боевые клики, видел только обнаженные шпаги, факелы, острия пик, кавалерию, а во главе её он узнал капитана Феба. Он видел смятение бродяг, видел, как наиболее храбрые опешили, а остальные пришли в ужас, -- и эта неожиданная помощь придала ему такую бодрость, что он выбросил вон тех из нападающих, которые уже успели перешагнуть через перила галлереи.

То были, действительно, королевския войска, подоспевшия на помощь.

Бродяги, однако, не спасовали. Они оказали отчаянное сопротивление. Неприятель, разом напав на них с фланга, через улицу Сен-Пьер-о-Беф, и с тыла, через улицу Парви, припер их к церкви, которую они продолжали аттаковать и которую защищал Квазимодо. Таким образом они очутились в таком-же странном положении, в какое попал позднее, во времена знаменитой осады Турина в 1640 году граф Генрих д'Аркур, увидевший себя между принцем Фомою Савойским, которого он осаждал, и маркизом де-Леганецом, который блокировал его самого. Taurimim obsessor idem et obsessus, как гласит надгробная надпись на его могиле {"Осаждал Турин, и сам был осаждаем". Прим. пер. }.

Свалка произошла ужасная. Волчьему мясу под стать собачий зуб, как говорит натер Матьё. Королевския войска, среди которых всех более отличался Феб де-Шатопер, не оказывали пощады никому, кололи и рубили с остервенением. Бродяги, дурно вооруженные, брали отчаянною отвагою и остервенением. Мужчины, женщины, дети бросались на лошадей сзади и спереди, вцеплялись в них как кошки, зубами, когтями, руками и ногами. Другие били стрелков прямо по лицу горящими факелами. Третьи зацепляли всадников за шею железными крючьями и стаскивали их с лошадей. Падавших они разрывали на куски. Особенно выделялся один бродяга, вооруженный огромной косою, которой он долгое время косил ноги лошадей, точно траву. Он был ужасен. Распевая гнусливым голосом какую-то песнь, он шел вперед, неутомимо махая своей косой. При каждом взмахе он описывал около себя большой круг отрезанных членов. Так подвигался он и врезался в самое сердце кавалерийского отряда, со спокойною медленностью, раскачивая головою и мерно пыхтя, точно земледелец, подкашивающий колосья своей нивы. То был Клопен Трульефу. Ружейный выстрел свалил его наконец.

Между тем, окна домов, выходивших на площадь, растворились. Жильцы, заслышав боевые клики королевских войск, сами поспешили принять участие в сражении и изо всех этажей пули посыпались, как град, на бродяг. Площадь наполнилась густым дымом, который то там, то здесь прорезался огнем выстрелов. Среди этого дыма смутно обрисовывались фасад собора и ветхие стены больницы Hôtel-Dieu. Из слуховых окон, которыми была усеяна кровля этого последнего здания, выглядывали там и сям бледные лица больных.

Наконец, бродяги не выдержали. Усталость, недостаток хорошого вооружения, испуг неожиданности, пальба из окон, энергичные действия королевских войск, все это сломило их сопротивление. Они пробились сквозь линию нападающих и пустились бежать во всех направлениях, оставив площадь заваленной грудами трупов.

Квазимодо за все это время ни на одно мгновение не переставал сражаться с своей стороны. Когда он увидел, что неприятель обратился в бегство, он упал на колени и поднял руки к небу. Затем, не помня себя от радости, он побежал и, быстрее птицы, поднялся по лестнице в ту келью, которую он так мужественно оборонял.

В эту минуту он весь был поглощен одною потребностью,-- потребностью опуститься на колени перед той, которую он спас во второй раз.

Когда он вошел в келью, она была пуста.