Книга десятая. V. Молельня короля Людовика XI (часть 2)

Кум Жак воскликнул:

-- Но надо действовать немедленно, государь. Если ждат до завтра, то они двадцать раз успеют ограбить Дворец Правосудия и повесить президента.

Король посмотрел на него в упор:

-- Я сказал, что пошлю помощь президенту завтра утром, и довольно.

Взгляд его был из тех, которые не допускают возражений.

Настало кратковременное молчание. Затем Людовик снова заговорил:

-- Скажи, пожалуйста, кум Жак,-- ведь тебе это должно быть известно -- на какие улицы простиралась... да бишь, простирается феодальная юрисдикция президента Дворца Правосудия?

-- Государь, ему подсудны улица Каландр, вплоть до улицы Эрбери, площадь св. Михаила и местность, именуемая в просторечии Мюро, находящаяся близь церкви Богоматери Полей (при упоминовении название церкви, Людовик XI набожно приподнял свою шапку); местность эта вмещает в себе тринадцать отелей; кроме того юрисдикция президента обнимает Двор Чудес, больницу для прокаженных, именуемую Бапльё, и всю дорогу, начиная от этой больницы и вплоть до ворот Сен-Жак. Во всех сказанных местах он пользуется правом суда, взимания оброков и всеми правами феодального владыки.

-- Гм! промычал король, почесывая себе левое ухо правою рукою, изрядный таки конец он себе отхватил от моего доброго города Парижа! И над всем этим господин президент был полновластным государем?!

На этот раз он не счел нужным поправить свою обмолвку и заменить прошедшее время настоящим. Он продолжал с задумчивым видом, как бы говоря с самим собою. "Так-то, господин президент, важный вы кусок себе отхватили!" Вдруг он не выдержал и разразился: "Это что за люди, которые расположились полными хозяевами в наших владениях? Они присваивают себе право суда и расправы над нашими подданными, на каждом шагу взимают поборы, на каждом перекрестке имеют свои виселицы; подобно тому как у греков каждый источник имел свое божество, а персы насчитывали у себя столько богов, сколько они видели звезд на небе, французы насчитывают у себя столько королей, сколько они видят лобных мест. Хорошого в этом мало и такой непорядок мне совсем не нравится. Желал бы я знать, от Бога ли то установлено, чтобы во Франции другие могли собирать дани, помимо короля, чтобы существовал иной суд, помимо нашего парламента, и иной владыка, помимо нас, в сем государстве? Клянусь спасением своей души! Не далек тот день, когда во Франции будет один только король, один господин всей земли, один судья и один меч правосудия, подобно тому, как на небе есть один только Бог!

Он снова с набожным видом приподнял свою шапочку и продолжал, видимо увлекшись своею мечтою, с выражением охотника, подзадоривающого свою свору гнаться за зверем: "Отлично, народ мой! Смелее! Сокрушай этих самозванных владык, делай свое дело. У-лю-лю! Грабь их, вешай, потешайся над ними!.. Ага! вам захотелось быть королями, монсиньоры? Бери их, народ, расправляйся с ними!.."

Он вдруг остановился и закусил губу, как бы желая удержать свою сокровенную мысль, вырвавшуюся у него невзначай. Он обвел всех присутствующих взглядом своих проницательных глаз и вдруг, схватив свою шапку обеими руками и уставившись на нее, проговорил: "О, я сжег бы тебя, если бы ты знала те мысли, что таятся у меня в голове."

Затем он снова обвел всю комнату внимательным и тревожным взглядом лисицы, уходящей в свою пору, и продолжал:

-- Но это в сторону. Господину президенту мы всенепременно окажем помощь. К сожалению, у нас в настоящую минуту недостаточно войска в Париже, чтобы действовать против такой массы народа. Надо подождать до завтра. Порядок в городе мы возстановим и перевешаем всех тех, кого удастся изловить.

-- Кстати, государь! воскликнул кум Куактье,-- я с-горяча и позабыл доложить, -- обход захватил двух негодяев из этой шайки. Если вашему величеству угодно будет их видеть, они здесь.

-- Угодно ли мне будет их видеть! Клянусь святою Пасхой! Как мог ты позабыть про такое важное обстоятельство!.. Оливье, ступай скорее и приведи их сюда.

Maître Оливье вышел и минуту спустя возвратился с двумя арестантами, которые были окружены солдатами ночной стражи. У одного из них было широкое, идиотское лицо, с пьяным и изумленным выражением. Одет он был в лохмотья и на ходу волочил ноги и сгибал колена. У второго было бледное и улыбающееся лицо, уже знакомое читателю.

Король с минуту разсмаривал их молча и затем вдруг, отрывисто спросил первого:

-- Как тебя зовут?

-- Жьефруа Пенсбурд.

-- Твое ремесло?

-- Я бродяга.

-- Ради чего принял ты участие в сем предосудительном воз мущении?

Бродяга посмотрел на короля, раскачивая руками с безсмысленным видом. У него была одна из тех голов неправильной формы, в которых умственным способностям бывает так же привольно развиваться, как свече -- гореть под гасильником.

-- Не знаю, отвечал он.-- Все пошли, и я пошел.

-- Не намеревались ли вы учинить противузаконное нападение и грабеж над вашим ленным владыкою, президентом Дворца Правосудия?

-- Я знаю только, что шли отбивать что-то у кого-то, а больше я ничего не знаю.

Один из солдат показал королю нож, который был отобран у бродяги.

-- Ты признаешь это оружие за свое? спросил король.

-- Да, это мой нож. Ведь я прежде был виноделом.

-- А этого человека ты признаешь за своего сообщника?

-- Нет, я его не знаю.

-- Довольно, проговорил король.-- И, сделав пальцем знак безмолвному человеку, ноподвижно стоявшему у дверей, добавил: -- Кум Тристан, возьми-ка этого молодца и распорядись с ним, -- знаешь как?!

Тристан л'Эрмит отвечал поклоном. Он в полголоса отдал какое-то приказание двум солдатам, которые и увели арестанта.

Между тем король подошел ко второму арестанту, у которого от страха пот выступил на лбу крупными каплями.

-- Твое имя?

-- Государь, меня зовут Пьер Гренгуар.

-- Твое ремесло?

-- Я философ, государь.

-- Как осмелился ты, мерзавец, принять участие в нападении на нашего друга, господина президента Дворца Правосудия, и что можешь ты сообщить нам о сем народном волнении?

-- Государь, я в нем не принимал участия.

-- Что ты мне городишь, прохвост ты этакий? Разве тебя не захватил обход в сем непотребном сообществе?

-- Нет, государь, тут произошло недоразумение. Во всем виновата роковая случайность. Дело в том, государь, что я занимаюсь сочинением трагедий. Умоляю ваше величество меня выслушать. Я поэт. Уж таков меланхоличный нрав людей моей профессии, что они любят бродить ночью по улицам. Вот я и шел по улице нынешним вечером. Просто совпадение обстоятельств. Меня заарестовали понапрасну; я неповинен в этой междоусобной буре. Ваше величество изволили видеть, что бродяга меня не признал. Умоляю ваше величество...

-- Замолчи! остановил его король, прихлебывая свой декокт.-- У нас голова трещит от твоей болтовни.

Тристан л'Эрмит выступил вперед и, указывая пальцем на Гренгуара, спросил:

-- Государь, этого тоже можно повесить?

То было первое слово, выговоренное им за этот вечер.

-- Пожалуй! небрежно отвечал король.-- Я против этого ничего не имею.

-- Но я имею против этого очень многое! воскликнул Гренгуар.

Наш философ в эту минуту сделался зелен, как маслина. Видя перед собою холодное и равнодушное лицо короля, он понял, что единственное его спасение в каком нибудь необычайно патетическом эффекте, а потому бросился к ногам короля и заговорил с жестами, выражавшими самое глубокое отчаянье:

-- Государь! Ваше величество соблаговолите меня выслушать. Государь! стоит ли такое ничтожное существо, как я, чтобы вы разражались против него своими громами? Божья молния не поражает смиренную огородную овощь. Государь, вы великий и могущественный монарх. Сжальтесь над бедным, безобидным человеком, который так же мало способен возбуждать народные возстания, как ледяная сосулька -- давать искру. Милостивейший монарх! великодушие -- такая добродетель, которая свойственна львам и королям. Увы! суровость лишь вносит смуту в умы! Бурное дуновение холодного ветра не заставит путника снять свой плащ; солнце же, лаская его своими лучами, согревает его до того, что он сам скинет с себя все и останется в одной рубашке. Государь! Вы -- солнце. Я торжественно заверяю вас, мой верховный владыко и повелитель, что я не бродяга, не вор и не безпутный человек. Бунт и разбой несовместимы со служением Аполлону. Не в моем характере устремляться в те бурные сферы, откуда гремят громы возстаний. Я верный вассал вашего величества. Добрый вассал обязан так же ревниво дорожить славою своего короля, как муж дорожит честью своей жены или сын -- любовью своего отца; он должен живот свой полагать на службе своего сюзерена и за преуспеянье его дома. Всякая иная страсть, которой он дозволил бы овладеть собою, была бы лишь изступлением безумия. Таковы, государь, мои политическия убеждения. А потому не считайте меня за бунтовщика и грабителя на том только основании, что локти у меня продраны. Если вы меня помилуете, государь, я продырявлю свое платье и на коленях, денно и нощно моля Бога о вашем здравии. Я, увы!-- не очень-то богат, если говорить по правде. Я, даже, отчасти беден; но из этого не следует, чтобы я был порочен. Бедность -- не моя вина. Всем известно, что больших богатств не наживешь, занимаясь изящною словесностью, и что наибольшие искусники в сочинении хороших книг не всегда имеют средства развести у себя огонь в камине зимою. Законники забирают все хлебное зерно для себя, а остальным ученым профессиям оставляют только мякину. Я мог бы привести до сорока превосходнейших изречений, в которых говорится о продырявленном плаще философов. О, государь! Милосердие есть единственный луч, который может озарять глубину великой души. Милосердие несет свой светоч, шествуя впереди всех остальных добродетелей. Без него -- остальные добродетели уподобляются слепцам, отыскивающим Бога ощупью. Она создает любовь подданных, которая служит наиболее надежной стражей вокруг престола королей. Что значит для вас, великого монарха, ослепляющого мир блеском своего величия, что одним ничтожным человеком будет больше на земле, что какой-то безобидный бедняк-философ будет попрежнему плестись своей смиренной жизненной тропою, с пустым карманом и пустым желудком? К тому же, государь, ведь я представитель литературной профессии. Великие государи полагают свою славу в том, чтобы оказывать покровительство искусствам и литературе. Геркулес не пренебрегал титулом покровителя муз, Матвей Корвин {Матвей Корвин -- венгерский король пятнадцатого столетия, непрерывно воевавший со всеми соседними государствами: Австрией, Богемией, Польшей, Трансильванией, Молдавией и Валахией. Он считался оплотом христианства против турок, нападения которых он успешно отражал. В то же время он заботился об успехах просвещения в Венгрии, выннсал из Германии, Франции и Италии многих знаменитых ученых, основал в Буде университет и публичную библиотеку, построил обсерваторию и ввел книгопечатание. Прим. пер. } осыпал милостями Жана де-Монрояля, -- эту звезду математики. Между тем вешать литераторов -- самый неудачный способ поощрять литературу. Какое пятно осталось бы на имени Александра Великого, еслибы он повесил Аристотеля! Такой поступок никак нельзя бы было счесть за маленькое родимое пятнышко на его репутации, только оттеняющее её ослепительную белизну; то была бы, напротив, безобразящая язва. Государь! Я сочинил отличную мистерию по случаю помолвки её высочества принцессы Фландрской с монсиньором дофином. На это мятежник не был бы способен. Ваше величество могли убедиться, что я не какой нибудь полуграмотный писака, что я отлично прошел курс наук и одарен от природы большим красноречием. Пощадите меня, государь! Этим вы сделаете дело, угодное Божьей Матери, а что до меня касается, то клянусь вам, государь,-- меня ужасно пугает мысль, что меня повесят!

Произнося эту тираду, несчастный Гренгуар целовал обувь короля, а Вильгельм Рим тем временем говорил на ухо Копенолю:-- "Ему больше ничего не остается, как ползать по земле. Ведь у Юпитера Критского уши были на ногах".-- Чулочник, с своей стороны, очень мало интересовался Юпитером Критским и на замечание своего сотоварища отвечал с неуклюжей улыбкой, не сводя глаз с Гренгуара: -- А любо мне смотреть на него! Точь в точь канцлер Гюгоне, когда он молил меня о пощаде!"

Когда у Гренгуара наконец захватило дух и он окончил свою речь, он поднял голову и посмотрел на короля, дрожа всем телом. Людовик XI скоблил ногтем пятно, которое было у него на колене. Потом он взял кубок и начал пить свой декокт, не говоря ни слова. Молчание это было пыткою для Гренгуара. Наконец король обратил на него свой взгляд.-- Вот невыносимыйто болтун! проговорил он. И, обернувшись к Тристану л'Эрмиту, добавил: -- Э, да ну его, пускай себе идет на все четыре стороны.

Гренгуар, как был на коленях, так и присел в каком-то радостном испуге.

-- Отпустить его на свободу?! проворчал Тристан.-- Не прикажите-ли, ваше величество, подержать его маленько в клетке?

-- Эх, куманек! отвечал Людовик XI,-- неужто ты воображаешь, что мы для таких птиц строим клетки, которые обходятся нам по триста шестидесяти семи ливров, восьми су и три денье за штуку? Отпустить немедленно этого прохвоста (Людовик XI особенно любил это слово, которым, вместе с поговоркою: "клянусь святою Пасхой", исчерпывался весь запас его игривости) -- да надавайте ему хороших пинков на дорогу.

-- Уф! воскликнул Гренгуар,-- вот так великий король!-- И боясь, как бы король не передумал, он со всех ног бросился к двери, которую Тристан отворил ему довольно неохотно. Солдаты вышли вслед за ним, подгоняя его в спину полновесными ударами кулаков; на Гренгуар перенес эту маленькую неприятность как подобает стоику.

Веселое расположение духа короля с той минуты, как ему доложили о возмущении черни против президента Дворца Правосудия, проглядывало во всем. Необычайная милость, оказанная им Гренгуару, служила немалым к тому доказательством. Тристан л'Эрмит стоял в своем углу с недовольным видом бульдога, у которого и видит око, да зуб неймет.

Между тем короле весело барабанил пальцами по ручке своего кресла марш Понт-Одемера. Характер у него был очень скрытный, но он искуснее умел таить свои огорчения, нежели свои радости. В этих внешних проявлениях радости при каждом приятном для него событии он иногда заходил очень далеко. Так, при известии о смерти Карла Смелого она дошел до того, что пожертвовал перила из литого серебра в церковь св. Мартина Турского; при восшествии своем на престол он обрадовался до того, что позабыл распорядиться о похоронах своего отца.

-- Ах да, государь! воскликнул вдруг Жак Куактье,-- что же вы мне ничего не говорите о том остром приступе болезни, из за которого меня призвали к вашему величеству?

-- Ох, точно, мне очень плохо, кум! отвечал король. В ушах у меня звон, а в груди точно раскаленными граблями гребут.

Куактье взял короля за руку и начал щупать ему пульс с видом глубокого знатока.

-- Посмотрите-ка, Копеноль, проговорил Рим шопотом,-- вот он сидит между Жаком Куактье по одну сторону и Тристаном по другую. И это -- весь его двор. Врач для собственной особы и палач для других.

Куактье, щупая пульс короля, придавал своей физиономии все более и более встревоженное выражение. Людовик XI с безпокойством посматривал на него. Лицо Куактье заметно омрачалось. У этого почтенного человека была одна только доходная статья: болезнь короля. Он извлекал из неё все, что мог.

-- О-го! пробормотал он наконец,-- дело-то, и впрямь, очень серьезное.

-- Ты думаешь? испуганно проговорил король.

-- Pulsus creber, anlielans, crepitans, irregularis, продолжал медик.

-- Мать Пресвятая Богородица!

-- Этак можно в три дня на тот свет отправиться.

-- Господи помилуй! воскликнул король,-- а лекарство, кум? Разве нет против этого лекарства?

-- Вот я и соображаю, государь, какое бы вам лекарство прописать.

Он заставил короля высунуть язык, посмотрел на него, покачивая головою, сморщил лицо, и, посреди всех этих кривляний, вдруг неожиданно проговорил:

-- А кстати, государь, я забыл вам сказать, что есть вакантное место сборщика коронных регалий, а у меня есть племянник.

-- Я отдаю место твоему племяннику, кум, отвечал король,-- только избавь меня от этого огня, который жжет мне грудь.

-- Уж если ваше величество так милостивы, продолжал медик, то вы, за одно, не откажетесь помочь мне малую толику и в постройке моего дома в улице Saint-André des Arcs.

-- Гм! промычал король.

-- Деньжонки у меня совсем на исходе, продолжал медик,-- а жаль было бы оставить дом без кровли. Жаль не из-за самого дома,-- он очень скромной архитектуры, как и подобает жилищу простого буржуа,-- но уж очень хороша живопись Жегана Фурбо на карнизах. Есть там одна Диана, летящая в воздухе, это такая прелесть,-- формы у неё такия нежные и изящные, выражение такое наивное, волосы на голове так красиво убраны и увенчаны полумесяцем, тело у неё такое белое, что всякий, кто посмотрит на нее пристально, невольно поддастся соблазну. Есть там также изображение Цереры. Это тоже прекрасная богиня. Она изображена сидящею на снопах. На голове венок из колосьев и цветов, глаза её утопают в неге, ноги пленяют округлостью своих форм, осанка самая благородная и складки её одежды ложатся необыкновенно изящно. Это одна из самых совершенных красавиц, какия только когда либо выходили из-под кисти живописца.

-- Палач! проворчал Людовик XI,-- к чему ты всю эту речь ведешь?

-- Мне нужно возвести крышу над всею этою живописью, государь, и хотя расход для этого потребуется самый пустяшный,-- денег у меня больше нет.

-- А во что обойдется твоя крыша?

-- Да если сделать узорчатую крышу из позолоченной меди, то понадобится, самое большое, две тысячи ливров.

-- Злодей! воскликнул король.-- Что ни зуб он у меня выдернет, то алмаз!

-- Так будет мне моя крыша? спросил Куактье.

-- Будет, будет, чорт тебя возьми! только вылечи меня.

Куактье отвесил низкий поклон и отвечал:

-- Государь, мы прибегнем к отвлекающему средству, которое вас спасет. Я поставлю вам на поясницу безподобный пластырь, который составляется из воска, армянского бальзама, яичного белка, масла и уксуса. При этом вы будете по прежнему пить декокт, который я вам прописал, и я ручаюсь за выздоровление вашего величества.

Горящая свеча вслед за одной мошкой привлекает обыкновенно и других. Maître Оливье, видя, что на короля напал стих щедрости и считая настоящую минуту самою удобною, приблизился в свою очередь.

-- Государь!.. начал он.

-- Что такое еще? спросил Людовик XI.

-- Государь, вашему величеству известно, что maître Симон Раден недавно умер.

-- Так что-же из этого?

-- А то, что он был королевским советником в суде казначейства.

-- Ну?!

-- Государь, место его сделалось вакантно.

Во время этого разговора на высокомерном лице Оливье выражение заносчивости сменилось подобострастием. Это единственные две перемены выражения, которые знает лицо царедворца. Король посмотрел на него в упор и проговорил сухо:

-- Понимаю.

Затем, помолчав, он продолжал.

-- Maître Оливье, маршал Бусико говаривал: "От кого и ждать щедрот, как не от короля? где и ловить рыбу, как не в море?" Я вижу, что ты придерживаешься одного мнения с маршалом Бусико. А теперь, выслушай, что я тебе скажу:-- память-то у нас хорошая. В 68-м году мы возвели тебя в должность нашего камердинера; в 69-м году мы сделали тебя хранителем замка близь моста в Сен-Клу с жалованьем в сто турских ливров (ты тогда хотел, чтобы тот-же оклад был тебе положен в парижских ливрах). В ноябре. 73-го года, патентом, данным в Жержоле, мы назначили тебя на должность привратника Венсенского парка, на место оруженосца Жильбера Акля; в 75-м году мы пожаловали тебя лесничим леса в Rouvray-les-Saint-Cloud, на место Жака Лемера; в 78-м году мы всемилостивейше наградили тебя патентом за зеленою печатью, коим тебе и твоей жене предоставлялось получать ежегодный доход в десять парижских ливров с торговой площади в Сен-Жермене; в 79-м году мы сделали тебя лесничим Сенарского леса на место бедного Жана Де; затем ты был сделан комендантом замка Лот; затем ты был назначен губернатором Сен-Кентена, затем комендантом Мёланского замка, и ты с тех пор присвоил себе титул графа этого замка. Из тех шести су штрафа, которые взимаются с каждого цирюльника, бреющого бороды в праздничный день, три су идут в твою пользу, а остаток поступает в нашу казну. Мы милостиво снизошли на твою просьбу и дозволили тебе изменить первоначальное твое имя Le Mauvais (Дурной), которое слишком походило на твое лицо. В 74-м году, мы, к великому неудовольствию нашего дворянства, пожаловали тебе разноцветный герб, благодаря которому грудь твоя теперь походит на павлиний хвост. Клянусь святою Пасхой! Неужто всего этого тебе мало? Кажется на такой улов рыбы грех пожаловаться. Смотри, как бы от одной добавочной рыбины ко всем прочим твоя лодка не пошла ко дну. Гордость тебя погубит, куманек! За гордостью всегда следует по пятам гибель и позор. Пораздумай-ка обо всем этом и замолчи.

Эти слова, которые были произнесены в строгом тоне, снова вызвали нахальное выражение на лицо Оливье.

-- Ладно, проворчал он почти громко.-- Сейчас видно, что король сегодня болен; все награды он приберегает для своего медика.

Людовик XI не только не разсердился за эту выходку, но даже продолжал в несколько смягченном тоне:-- Да бишь, я забыл еще тебе напомнить, что ты был моим послом в Генте при герцогине Марии... Да, господа, обратился он к фламандцам, он был послом... Так то, куманек! обратился он снова к Оливье, не будем ссориться: ведь мы старые приятели. Однако, уже поздно. С делами мы покончили. Побрей-ка мне бороду.

Читатели, конечно, уже давно узнали в этом maître Оливье того грозного Фигаро, которого судьба, эта великая сочинительница драм, так искусно умела ввести во все перипетии долгой и кровавой комедии, называющейся царствованьем Людовика Одиннадцатого. Здесь мы не имеем намеренья подробно развить этот любопытный характер. Цирюльник короля имел три имени. При дворе его вежливо называли Оливье ле-Деном; в народе он был известен под прозвищем Оливье Диавола, дейстивительное же его имя было Оливье le Mauvais.

Оливье стоял неподвижно, дуясь на короля и искоса поглядывая на Жака Куактье.

-- Ну, да где же мне сравняться с врачем, бормотал он сквозь зубы,-- ему во всем преимущества.

-- Ну да, заметил Людовик XI с несвойственным ему благодушием,-- врачу оказывается преимущество перед тобою, и это совершенно естественно. Ведь у него в руках все мое тело, а в твоем распоряжении только мой подбородок. Ну, да не горюй, мой бедный цирюльник, перепадет довольно и на твою долю. Что бы ты сказал, и что сталось бы с твоей должностью, если бы я был такой король, как Хильперик, у которого любимым движением было браться за бороду одною рукою? Ну-ка, куманек, принимайся за свою должность -- выбрей меня. Ступай и принеси все, что нужно дли этого.

Оливье, видя, что король на этот раз решил все обращать в шутку и что нет возможности даже разсердить его, вышел, ворча, чтобы исполнить его приказание.

Король встал, подошел к окну, и вдруг, распахнув его, пришел в необычайное волнение.

-- Так, так! воскликнул он, хлопая в ладоши, -- вон оно зарево на небе со стороны Cité. Это президент горит. Ничем другим этого зарева объяснить нельзя. О мой добрый народ! Спасибо тебе! ты помогаешь мне сокрушать этих феодалов!

Затем от обратился к фламандцам и сказал;

-- Господа, подойдите-ка сюда и взгляните. Неправда-ли, это зарево от пожара?

Оба фламандца подошли.

-- Да, пожар должно быть, сильный, заметил Вильгельм Рим.

-- Ого! проговорил Копеноль, глаза которого вдруг засверкали,-- это напоминает мне, как народ у нас сжег дом господина д'Имберкура. Должно быть там возстание разгорелось не на шутку.

-- Вы думаете, maître Копеноль? спросил король. И взгляд короля при этом сверкал почти так же радостно, как и взгляд чулочника.-- Не правда ли, с таким возстанием трудно будет справиться?

-- Да, государь, вашему величеству придется притупить об него мечи не одного отряда солдат.

-- Ну, я-то, положим, совсем другое дело, возразил король. Еслиб я захотел...

Чулочник смело отвечал:

-- Если это возстание действительно то, чем оно мне кажется, хотенья ваши против него ничего не поделают, государь.

-- И, полноте, кум! отвечал Людовик XI; два отряда солдата и залп из ружей мелкою дробью совершенно достаточны, чтоб разогнать всю эту чернь.

Чулочник, не взирая на знаки, которые ему делал Вильгельм Рим, повидимому решился не уступать королю в споре.

-- Государь, войско швейцарцев тоже состояло из черни. Его светлость, герцог Бургундский, был великий магнат и ни во что ставил эту сволочь. Во время битвы при Грандсоне, государь, он кричал своим солдатам. "Эй, канониры, валяй по этому мужичью!" И он клялся св. Георгием, что их разгонит. Но судья Шарнахтель бросился на блестящого герцога с своей дубиной и своим народом,-- и блестящая армия, от столкновения с кожаными платьями швейцарских мужиков разбились в дребезги, подобно тому, как стекло разбивается о камень. Много рыцарей в тот день было перебито мужиками; господина де Шато-Гиона, самого знатного дворянина всей Бургундии, нашли потом мертвым, вместе с его серым конем, на небольшой лужайке, окруженной болотом.

-- Да вы, приятель, говорите о битве, отвечал король,-- а у нас речь идет о простом бунте: с бунтом же я справлюсь, как только мне заблагоразсудиться нахмурить брови.

Собеседник отвечал равнодушно:

-- Может статься, государь. В таком случае это будет значить, что час народа еще не настал.

Гильом Рим счел нужным вмешаться в разговор.

-- Maître Копеноль, заметил он, не забывайте, что вы говорите с могущественным королем.

-- Оставте его говорить то, что он думает, друг мой, господин Рим, сказал король;-- я люблю, когда со мной говорят напрямик, Отец мой, Карл VII, говаривал, что правда больна, я же, до сих пор, думал, что она умерла и что не нашлось ни одного духовника, который захотел бы выслушать её предсмертную исповедь. Maître Копеноль выводит меня из заблуждения.

И, фамилиарно положив руку на плечо Копеноля, он продолжал:

-- И так, вы говорите, maître Жак...

-- Я говорю, государь, что вы, быть может, и правы, что у вас, во Франции, час народа еще не настал.

Людовик XI посмотрел на него своим пронзительным взглядом.

-- А когда же наступит этот час, maître?

-- Вы услышите, как он пробьет.

-- На каких же это часах он будет бить, позвольте вас спросить?

Копеноль, сохраняя всю свою невозмутимую и мужиковатую осанку, подвел короля к окну.

-- Слушайте, государь! Вот здесь у вас есть крепость, колокольня, пушки, простые буржуа и солдаты. Когда на колокольне зазвонят в набат, когда пушки станут палить, когда крепость рухнет с великим шумом, когда солдаты и простые городские обыватели с воем бросятся убивать друг друга, -- тогда это и будет боем, возвещающим, что час настал.

Лицо Людовика омрачилось и сделалось задумчиво. Он с минуту простоял в молчании, потом тихонько похлопал рукою толстую стену крепостной башни, как будто трепал по спине любимого коня.

-- О нет! проговорил он.-- Ведь ты, не правда-ли, не дашь себя как легко сокрушить, моя верная Бастилия?

И, резким движением обратившись к смелому фламандцу, он продолжал:

-- Видали ли вы когда нибудь народное возстание, maître Жак?

-- Я сам их делал, отвечал чулочник.

-- Как вы принимаетесь за дело, чтоб устроить возстание? спросил король.

-- А очень просто, отвечал Копеноль.-- Способы для этого бывают разные. Во первых нужно, чтобы были недовольные в городе. За этим то, впрочем, дело никогда не станет. Потом, многое зависит от характера жителей. У нас, например, в Генте, взбунтовать обывателей очень легко. Они всегда любят сына правителя, а самого правителя не любят. Ну вот, представте себе, что в одно прекрасное утро ко мне приходят в лавку и говорят: "Дядя Копеноль, происходит вот то-то и то-то: правительница Фландрии хочет спасти своих министров,-- бальи города удвоил поборы за. прививку деревьев в садах," -- или что нибудь другое в этом роде.-- Я сейчас же бросаю работу, выхожу из своей лавки на улицу и кричу: "Собирайся, братцы! выручай!" В городе всегда найдется какая нибудь старая бочка, валяющаяся за ненужностью. Я на нее взбираюсь и говорю речь,-- первое, что мне в голову взбредет;-- на сердце то, государь, у нашего брата-простолюдина всегда найдется какая нибудь обида, которая его гложет.-- Ну, тут собирается народ, поднимается гвалт, бьют в набат, обезоруживают солдат и отнятым у них оружием вооружают простонародье, рыночные торговцы тоже пристают к нам,-- и пошла потеха. И так оно всегда будет, пока будут существовать феодальные владыки в своих владениях, горожане в городах и крестьяне в селах.

-- А против кого же вы так бунтуетесь? спросил король.-- Против ваших судей? Против ваших ленных владык?

-- Да как придется. Иногда и против самого герцога.

Людовик XI вернулся к своему креслу, сел и проговорил с улыбкой:

-- Ну, у нас еще пока дело не пошло дальше судей.

В эту минуту в комнату вернулся Оливье; за ним шли двое пажей, которые несли принадлежности бритья для короля. Но что всего более поразило Людовика XI, это, что цирюльник явился в сопровождении парижского прево и начальника ночной стражи, которые. оба казались очень растерянными.

Злопамятный цирюльник тоже придал своему лицу растерянное выражение. Он заговорил первым.

-- Государь, начал он, прошу ваше величество простить меня за то прискорбное известие, которое, я вынужден вам сообщить...

Людовик XI живо повернулся к нему, разодрав ножками своего кресла цыновку, которою был устлан пол.

-- Что ты хочешь сказать?

-- Государь, отвечал Оливье с злобным выражением человека, который радуется, что может сообщить нечто ошеломляющее,-- на этот раз парижская чернь взбунтовалась вовсе не против президента Дворца Правосудия.

-- А против кого же?

-- Против вас, государь.

Старый король встал на ноги и выпрямился, точно молодой человек.

-- Объясни, Оливье, объясни, что это значит? Да смотри, куманек, береги свою голову, потому что, клянусь тебе крестом Сен-Ло, если ты лжешь на этот раз -- тот меч, который снес голову г. де-Люксенбургу, еще годится, чтоб отрубить и твою голову.

Клятва была внушительная. Во всю свою жизнь Людовик XI только два раза поклялся крестом Сен-Ло. Оливье раскрыл было рот, чтоб ответить:

-- Государь...

-- Стань на колени! перебил его король.-- Тристан, присматривай за этим человеком.

Оливье опустился на колени и холодно продолжал:

-- Государь, ваш парламентский суд приговорил к смерти одну колдунью. Она искала убежища в соборе Богоматери. Народ хочет силою взять ее оттуда. Вот, г. прево и г. начальник ночной стражи пришли прямо с места возстания и могут опровергнуть меня, если я лгу. Народ осаждает собор Богоматери.

-- Вот как! проговорил король в полголоса, весь бледный и дрожа от гнева. Собор Богоматери! Они осмеливаются осаждать Богоматерь, мою Заступницу, в её соборе!.. Встань, Оливье, ты был прав. Ваканция Симона Радена за тобою. Ты был прав... Возстание, точно, направлено против меня. Колдунья находится под охраною церкви, а церковь состоит под моею охраной. А я-то думал, что они взбунтовались против президента суда! Выходит, на проверку, что они против меня бунтуют.

Он точно помолодел под влиянием гнева и быстрыми шагами принялся расхаживать по комнате. Он уже не смеялся теперь, он был ужасен в эту минуту и метался, как зверь в клетке; лисица превратилась в гиену. Волнение, повидимому захватывало у него дух до того, что он не мог говорить; губы его беззвучно шевелились, костлявые кулаки судорожно сжимались. Вдруг он поднял голову, во впалых глазах его загорелся огонь и голос его зазвучал, как боевая труба.-- Валяй их, Тристан! Валяй этих мерзавцев. Ступай, дружище Тристан, распорядись по своему!

По миновании этого взрыва, он снова уселся в свое кресло и проговорил с сосредоточенным холодным бешенством:

-- Слушай, Тристан!.. Здесь у нас в Бастилии имеется триста человек всадников виконта де-Жифа; ты их возьмешь с собою. Кроме того есть отряд наших стрелков под начальством г. де-Шатопера; ты их возьмешь. Ты главный смотритель моих дворцов; у тебя есть своя команда, которую ты тоже захватишь. В отеле Сен-Поль ты найдешь сорок человек стрелков из новой гвардии дофина; ты захватишь и их. Собрав все эти войска, спеши к собору Богоматери.-- А, господа парижское простонародье,-- вы вздумали нарушать уважение к короне Франции и к собору Бигоматери, вы вздумали нарушать общественное спокойствие! Валяй их, Тристан, руби! И чтоб ни единого человека из них не спаслось; с теми, которых не успеют перебить солдаты, пускай расправится Монфоконская виселица.

Тристан поклонился.

-- Слушаю, государь.

И, помолчав немного, он добавил:

-- А как поступить с колдуньей?

Вопрос этот заставил короля задуматься.

-- Гм! с колдуньей!-- Господин д'Эстутвиль, вы не знаете, для чего народ хотел ее похитить?

-- Ваше величество, отвечал прево, мне так думается, что народ хотел взять ее из убежища в соборе потому, что его возмущает такая безнаказанность и он намеревается ее повесить.

Король повидимому погрузился в глубокое размышление; затем, обращаясь к Тристану, он сказал:

-- Так вот что, кум: перебей бунтовщиков и повесь колдунью.

-- Вот это настоящее решение! шепнул Рим Копенолю:-- наказывать народ за то, что он проявляет свою волю и делать то, чего он хочет.

-- Слушаю, государь, отвечал Тристан. Если колдунья еще находится в соборе, должен ли я взять ее оттуда, не взирая на право убежища?

-- Гм! право убежища! пробормотал король, почесывая себе ухо.-- А между тем необходимо, чтобы эта женщина была повешена!

Тут его вдруг, повидимому, осенила какая-то мысль. Он упал на колена перед своим креслом, снял свою шапку, положил ее на кресло, и благоговейно глядя на одну из свинцовых статуэток, которыми она была украшена, проговорил, сложив руки с мольбою: "О Парижская Богоматерь, милостивая моя Заступница! Прости мне,-- в другой раз я этого не сделаю. Надо же наказать эту преступницу. Уверяю тебя, Пречистая, что это -- колдунья, которая не заслуживает твоего покровительства. Тебе небезъизвестно, что многие, весьма набожные государи нарушали право убежища, принадлежащее церквам, и делали это для вящей славы Божией и ради государственных надобностей. Св. Гюг, епископ английский, разрешил королю Эдуарду взять колдуна из церкви, где тот нашел себе убежище. Св. Людовик, король французский, примером коего я поучаюсь, при подобных же обстоятельствах, нарушил право убежища церкви св. Павла, а Альфонс, сын короля иерусалимского, не остановился даже перед порогом храма Господня. И так, прости мне на этот раз, Парижская Богоматерь. Вперед я этого не буду больше делать, а тебе я за это пожертвую прекрасную статую из литого серебра, подобную той, которую я прошлого года подарил церкви Богоматери в Экуэ. Аминь.

Он перекрестился, встал, снова надел свою шапку на голову и сказал, обращаясь к Тристану:

-- Так спеши-же, кум. Возьми с собою г. де-Шатопера. Вели бить в набат. Разгони народ и повесь колдунью. Казнь должна совершиться под личным твоим наблюдением. Ты мне потом обо всем доложишь. Ну, Оливье, нынешнею ночью я не лягу спать. Давай бриться.

Тристан поклонился и вышел. Тогда король, обратившись к Риму и Копенолю, сделал им прощальный знак рукою.

-- Да хранит вас Господь, добрые друзья мои, господа фламандцы, проговорил он. Пора вам и на покой. Время уже позднее. Теперь далеко за полночь.

Фламандцы вышли из комнаты. Когда они, в сопровождении коменданта Бастилии, направлялись в отведенное им помещение, Копеноль заметил, обращаясь к Риму:

-- Однако, хорош этот кашляющий король! Видал я Карла Бургундского пьяным, но он не так был зол, как Людовик XI -- больной.

-- Maître Копеноль, отвечал Рим, -- должно быть вино менее располагает к жестокости, чем декокт.