Книга десятая. V. Молельня короля Людовика XI (часть 1)

Читатель, быть может, припомнит, что когда Квазимодо, за минуту до появление толпы бродяг, обводил взглядом Париж с высоты своей колокольни, он заметил огонек, одиноко мерцавший в самом верхнем этаже высокого и мрачного здания рядом с воротами Сент-Антуан. Здание это было -- Бастилия, а огонек, мерцавший в нем, была свеча, зажженная в комнате Людовика XI.

Король Людовик XI действительно за последние два дня находился в Париже. Он разсчитывал пробыть в столице еще один день и затем вернуться в свою укрепленную резиденцию Монти-Ле-Тур. Вообще он лишь изредка и то на короткое время показывался в своем добром городе Париже, находя, что в нем недостаточно много потайных ходов, виселиц и шотландских стрелков.

В этот вечер он расположился ночевать в Бастилии. В просторной Луврской спальне, имевшей тридцать футов в квадрате, он чувствовал себя как-то не по себе; не нравились ему ни громадный камин, украшенный изображениями двенадцати больших зверей и тринадцати великих пророков, ни массивная кровать, имевшая одиннадцать футов в ширину и двенадцать футов в длину. Он как-то терялся среди всех этих великолепий. Вкусы у него были чисто буржуазные и он предпочитал Бастилию, где у него имелась скромная "горенка" с узенькой походной кроватью. К тому же, Бастилия была лучше укреплена, чем Лувр.

Эта "горенка", которую король отвел себе в знаменитой государственной тюрьме, представляла, впрочем, довольно, обширное помещение и занимала весь верхний этаж одной из башен цитадели. Комната эта имела круглую форму; пол её был устлан половиками из плетеной, лоснящейся соломы; балки, образовавшия потолок, были усеяны выпуклыми изображениями лилий из позолоченной жести, а промежутки между балками были цветные; роскошная резьба деревянных карнизов была окрашена в великолепную светло-зеленую краску, которая составлялась из желтого мышьяку и индиго: посреди этой резьбы там и сям выделялись розетки из светлой жести.

В комнате этой было одно только окно, продолговато-стрельчатой формы, забранное сетью из проволоки и, кроме того, железною решеткой; великолепные цветные стекла, с изображениями гербов короля и королевы, и обходившияся по двадцать два су за штуку, окочательно затемняли это окно.

Единственная дверь комнаты была с низким круглым сводом, какие начинали входить в моду в ту пору. Извнутри она была обита тканью с выведенными на ней рисунками и снаружи к ней был приделан один из тех деревянных портиков, которые еще лет полтораста тому назад можно было встретить во многих старинных домах и которые представляли род легких пристроек тонкой и сложной столярной работы. "Хотя сооружение эти, говорит Соваль, только безобразят и попусту загромождают помещение, тем не менее наши старики никак не хотят с ними разстаться и сохраняют их на зло общим жалобам".

Входившого в это помещение поражало полное отсутствие той мебели, которая составляла обычную принадлежность жилых покоев этой эпохи. Тут не было ни длинных лавок, ни табуретов, ни скамей в форме ящика, ни изящных скамеек на резных ножках, стоивших четыре су каждая. В комнате стояло одно только складное кресло, очень богато отделанное: деревянные части его были разрисованы розами по красному фону; сиденье было из испанской кожи алого цвета; кругом его шла длинная шелковая бахрома и все оно кругом было утыкано множеством золотых гвоздиков. Одинокое это кресло указывало, что один только человек имеет право садиться в этой комнате. Рядом с креслом, у самого окна, стоял стол, прикрытый ковром с изображениями птиц. На столе можно было видеть письменный прибор, забрызганный чернилами, несколько свертков пергамента, перья и серебряный кубок, украшенный резьбою. Несколько, поодоль помещались грелка и налой, обитый малиновым бархатом с выпуклыми золотыми гвоздиками. Наконец, в глубине комнаты виднелась простая постель, с пологом из парчи красного и желтого цвета, без металлических блесток, без шелковых кистей и снурков, с бахрамою самого простого фасона. Эту самую кровать, которая была свидетельницей сна или безсонниц Людовика XI, можно было видеть еще двести лет тому назад у одного члена государственного совета, в доме которого ею любовалась на старости лет г-жа Пилу, прославленная в романе "Кир" под именем "Арицидии" или "Олицетворенной нравственности" {"Кир" -- один из романов М-lle de Скюдери, сиявшей в свое время звездою первой величины в тех литературных салонах семнадцатого столетия, которые были осмеяны Мольером в его Précieuses Ridicules. Романы этой плодовитой писательницы отличались растянутостью, скучною, слащавою поучительностью тона и вычурною аллегоричностью. Но в глазах "жеманниц" отеля Рамбулье и других подобных литературно-светских салонов это-то и сходило за хороший вкус, а так как в этих романах было разсеяно множество намеков на тогдашнюю придворную и великосветскую современность, то они и пользовались значительным успехом среди публики, для которой предназначали^. Прим. пер. }.

Такова была комната, которая называлась "молельной короля Людовика XI".

В ту минуту, когда мы ввели в нее читателя, в ней было очень темно. Уже с час тому назад колокола прозвонили сигнал к тушенью огней; ночь наступила и только колеблющийся свет одинокой восковой свечи, горевшей на столе, озарял пять человеческих фигур, размещавшихся в различных позах в этой комнате.

Первою фигурою, на которую всего ярче падал свет свечи, был вельможа, роскошно одетый: на нем были штаны и короткий кафтан из материи ярко-красного цвета, затканной серебряными полосами; поверх кафтана был накинут род плаща с широкими рукавами; эта верхняя одежда была из золотой парчи с черными разводами. Великолепный костюм, в котором играли лучи свечки, горевшей на столе, казалось вспыхивал огнем на всех складках. На груди у человека, разодетого в этот богатый наряд, был вышит яркими цветами его герб: две пересекающияся полосы, образующия угол, вершина которого была обращена кверху, а под ними -- бегущий олень; по бокам этого герба были изображены с одной стороны оливковая ветвь, а с другой стороны -- олений рог {В этом вельможе автор выводит знаменитого цирюльника Людовика XI, Оливье, получившого от короля вместе с дворянством и фамилию ле-Ден, которою он заменил прежнее свое прозвище le-Mauvais. Имя Оливье, будучи употреблено, как имя нарицательное, означает: "маслина"; le daim значит лось или олень. Отсюда и эмблемы новопожалованного герба цирюльника. Прим. пер. }. У пояса вельможи висела богатая шпага, серебряная рукоятка которой имела форму шлема и была украшена в верхней своей части графской короной. Лицо этого человека не предрасполагало в его пользу; выражение у него было высокомерное и голова была откинута назад; с первого взгляда вы читали на этом лице заносчивость, но при втором взгляде замечали на нем и хитрость.

Он стоял, с непокрытою головою и с длинным свитком в руке, позади кресла, на котором, согнувшись в три погибели, положив одну ногу на другую и облокотившись на стол, сидел человек, весьма убого одетый. Представьте себе два угловатые колена, пару ног, обтянутых плохенькою черною шерстяною материей, туловище, укутанное в бумазейную верхнюю одежду, отороченную облезлым мехом; наконец, на голове, старую, засаленную шапчонку из самого дешевого черного сукна, кругом которой шел ряд маленьких фигурок, отлитых из свинца. Прибавьте к этому засаленый колпак, так плотно облегавший голову, что из-под него почти не видно было волос,-- и вы получите понятие о наружности этого человека. Голова его была так низко опущена на грудь, что все лицо исчезало в тени и виднелся один только кончик носа, на который падал свет. Нос этот, повидимому, был очень длинен. Худоба морщинистой руки выдавала преклонный возраст сидевшого. Человек этот был -- Людовик XI.

Несколько поодоль от этой группы разговаривали в полголоса два человека, одежда которых изобличала в них фламандцев. Лица их на столько были освещены, что каждый, присутствовавший на представлении мистерии Гренгуара, без труда узнал бы в них двух из наиболее выдающихся членов фламандского посольства, а именно: хитроумного гентского пенсионера, Вильгельма Рима, и любимого народом чулочника, Жака Копеноля. Читатель припомнит, что оба эти человека были замешаны в тайные политические замыслы Людовика XI.

Наконец, на самом заднем плане, у двери, стоял в полумраке, неподвижно как статуя, коренастый и приземистый человек в одежде военного покроя; квадратное лицо этого человека, с выпуклыми глазами, со ртом до ушей, с плоскими волосами, которые двумя широкими лопастями прикрывали его уши, и с едва заметным лбом, представляло какую-то помесь собаки и тигра.

Головы у всех этих лиц, кроме короля, были обнажены.

Вельможа, стоявший около кресла, читал его величеству нечто в роде длинного доклада, который король, повидимому, слушал очень внимательно. Фламандцы тем временем перешептывались между собою.

-- Однако, канальство! ворчал Копеноль, я устал стоять на ногах. Разве здесь нет ни единого стула?

Рим отвечал ему отрицательным движением головы и сдержанной улыбкой.

-- Чорт возьми! продолжал Копеноль, которому очень не нравилась необходимость говорить в полголоса,-- меня разбирает охота усесться на пол, поджав под себя ноги, как я привык сидеть у себя в лавке.

-- Сохрани вас Бог от этого, maître Jacques!

-- Значит, maître Вильгельм, здесь можно только стоять на ногах?

-- Или на коленях, проговорил Рим.

В эту минуту раздался голос короля. Они замолчали.

-- Пятьдесят су на платье для наших лакеев и двенадцать ливров на плащи для писцов нашей короны! Так, так! Бросайте золото пригоршнями! Да ты с ума, что ли, сошел, Оливье?

Говоря это, старик поднял голову. На шее у него заблестели золотые чешуйки цепи ордена св. Михаила. Луч свечи так упал на его лицо, что явственно осветил его исхудалый и угрюмый профиль. Он вырвал бумагу из рук докладчика.

-- Да ты нас совсем разорить хочешь! воскликнул он, пробегая рукопись своими впалыми глазами.-- Что это за затеи? На что нам такой роскошный домашний штат? Два капелана, с жалованьем по десяти ливров в месяц каждому из них, да еще причетник с жалованьем в сто су! Камердинер, содержание которого обходится в восемьдесят ливров в год. Четыре повара по сто двадцати ливров в год на каждого! Надсмотрщик за рабочими, огородник, главный повар, хранитель оружейной палаты, два помощника дворецкого, -- по десяти ливров в месяц! Конюх и при нем два помощника -- двадцать четыре ливра в месяц!-- Носильщик, пирожник, булочник, два возчика,-- по шестидесяти ливров в год на брата! А кузнец, который обходится в сто двадцать ливров! А жалованье хранителю нашей казны,-- тысяча двести ливров, а жалованье контролеру -- пятьсот ливров! Да этим расходам конца не видно. Это чистейшее безумие! Содержание нашей челяди разоряет Францию. Если так дальше пойдет, то все драгоценности Лувра растопятся на этом огне. Нам придется продать нашу столовую посуду. А на будущий год -- если Бог и Пресвятая Дева продлят нашу жизнь до тех пор (тут он набожно приподнял свою шапку) -- мы будем пить свой декокт из оловянной кружки.

И говоря это, он оглянулся на серебряный кубок, блестевший на столе. Он откашлялся и продолжал.

-- Нет, maître Оливье, правители, поставленные во главе больших владений, как-то: короли и императоры, не должны допускать зарождение роскоши в собственном дому, ибо отсюда огонь этот быстро распространяется далее и пожирает все области государства... Запомни это, maître Оливье. Наши расходы возрастают с каждым годом. Это нам не нравится. На что это похоже: до 79-го года они не превышали тридцати шести тысяч ливров; в 80-м году они дошли до сорока трех тысяч шестисот девятнадцати ливров... я эти цифры хорошо помню... в 81-м году -- они доходят до шестидесяти шести тысяч шестисот восьмидесяти ливров, а в нынешнем году, -- страшно выговорить!-- дойдут до восьмидесяти тысяч ливров! В какие нибудь четыре года расход удвоился. Да это просто чудовищно!

Он остановился, чтобы перевести дух, и затем продолжал еще с большею горячностью.

-- Вокруг себя я только и вижу людей, которые упитываются моим отощанием. Вы высасываете деньги изо всех пор моего тела!

Все присутствующие безмолвствовали. Припадок гнева, овладевший королем, был из тех, с которыми ничего более не остается делать, как переждать, пока они остынут сами собою. Он продолжал.

-- Вот тоже, -- выдумали наши владетельные дворяне со всей представить нам прошение на латинском языке, чтобы мы возстановили почетные придворные должности! Нечего сказать, хороши должности! От них у нас спина трещит {Тут в подлиннике непереводимая игра слов: charge по французски означает и должность, и бремя. Прим. пер. }. А, господа, вы находите, что мы не настоящий король, ибо царствуем "dopifero nullo, buticulario nullo!" А вот мы вам покажем, клянусь Пасхой, какой мы король, -- настоящий или не настоящий!

Тут он улыбнулся в сознании своего могущества. Мысль эта успокоила его раздражение и он повернулся к фламандцам.

-- Я вам скажу, кум Вильгельм, -- все эти господа в должности великого panuetier, великого кравчого, великого каымергера, великого сепешала и т. п. не стоят самого последнего лакея. Запомните это, кум Копеноль... Они ни на что не годятся. Их дело только торчать без толку около короля, точь-в-точь как те статуи четырех евангелистов, которые стоят вокруг больших часов Дворца Правосудия и которые Филипп Бриль еще недавно вызолотил заново. Позолоты-то на них много, но они не указывают время и часовая стрелка может без них обойтись.

Он с минуту помолчал и затем добавил, покачивая своей старческой головою:

-- Нет, клянусь Богоматерью, я не Филипп Бриль и не стану золотить за-ново крупных вассалов короны... Продолжай, Оливье.

Человек, которого он называл этим именем, взял тетрадь у него из рук и стал читать громким голосом:

..."Адаму Тенону, коему поручено хранение печатей в управлении парижского прево: за посеребрение, работу и резьбу оных печатей, кои пришлось заказать, ибо старые от долгого употребление пришли в негодность -- двенадцать парижских ливров.

"Гильому Фреру -- четыре ливра и четыре су, за его труды по кормленью голубей в двух голубятнях отеля Турнель в течении января, февраля и марта месяца нынешнего года; а на корм израсходовано семь мер ячменя.

"Одному монаху францисканского ордена за напутствованье осужденного на смертную казнь,-- четыре парижских су.

Король слушал чтение молча. От времени до времени он кашлял, причем каждый раз подносил кубок к губам и, морщась, отпивал из него глоток.

"В нынешнем году по распоряжению суда было произведено пятьдесят шесть оповещений на площадях через глашатаев при трубных звуках. Счет по сей статье надлежит уплатить.

"На раскопки, произведенные в различных местах, как в самом Париже, так и вне его, с целью отыскания кладов, зарытых, по слухам, в оных местах, причем, однако-же, ничего найдено не было: -- сорок пять парижских ливров.

-- Нечего сказать, хорош разсчет, проворчал король: -- ухлопывать целый ефимок, чтоб откопать один су!

..."За вставление шести белых оконных стекол в Турпельском отеле в том месте, где находится железная клетка,-- тринадцать су.-- За изготовление и доставку, но повелению короля, в день праздника шутов, четырех щитов с гербом его величества, увитым розами,-- шесть ливров.-- За новые рукава, вставленные в старый кафтан короля -- двадцать су.-- За коробку сала для смазки обуви короля -- пятнадцать денье.-- За новое стойло для помещения черных королевских свиней -- тридцать парижских ливров.-- За несколько перегородок и дверец, кои были сделаны для запиранья львов в зверинце близ церкви св. Павла, -- двадцать два ливра.

-- Дорогонько-таки обходятся мне эти звери, заметил Людовик XI. Ну, да ничего: такая роскошь пристала королю. Там есть особенно один большой рыжий лев, которого я люблю за его ужимки... Видели вы его, maître Вильгельм? Правителям нужно держать при себе этих диковинных зверей: нам, королям, львы служат вместо собак, а тигры вместо кошек. Самые забавы наши должны быть под стать нашему величию. В языческия времена, когда народ приносил в жертву в храмах сотню быков и сотню овец, императоры жертвовали с своей стороны сто львов и сто орлов. Это выходило грозно и величественно. Короли Франции всегда любили, чтобы около их трона раздавалось львиное рыканье. Но мне всякий отдаст справедливость, что я на эту статью трачу все таки меньше, чем мои предшественники; я сократил число леопардов, львов, медведей и слонов в своих зверинцах... А теперь продолжай, maître Оливье. Мы только хотели пояснить эту статью нашим друзьям фламандцам.

Вильгельм Рим в ответ на эту речь отвесил низкий поклон, между тем как его товарищ сохранял свое нахмуренное выражение лица и сам походил на одного из тех медведей, о которых говорил король. Людовик XI оставил это обстоятельство без внимания. Он снова хлебнул свое лекарство из кубка и, сплюнув на сторону, проговорил: "Фу, какая мерзость этот настой!" Чтец продолжал:

"На прокорм некоего бездельника, пойманного пешим на дороге и находящагося шесть месяцев под замком в сторожке живодерни, пока выяснится, как с ним надлежит поступить,-- шесть ливров и четыре су.

-- Это что такое? воскликнул король.-- Кормить то, что следует повесить! Клянусь Пасхой! Я не дам более ни одного су на этот корм... Оливье, столкуйся на этот счет с г. д'Эстутвилем и чтоб с нынешнего же вечера было приготовлено все, что нужно для свадьбы этого молодца с виселицей... Продолжай.

Оливье сделал отметку на листе против того места рукописи, где говорилось о "пешем бездельнике" и продолжал чтение как ни в чем не бывало:

"Генрие Кузену, палачу, состоящему при суде города Парижа, выдано шестьдесят парижских су по предписанию монсиньора парижского прево на покупку, сообразно с распоряжением оного прево, большого меча, служащого для обезглавленья лиц, к сему приговоренных правосудием за свои провинности, а также на снабжение сказанного меча ножнами и прочими принадлежностями, а равным образом на то, чтоб починить и отточить старый меч, сломавшийся и притупившийся во время казни над мессиром Луи Люксенбургским, в удостоверение чего... Король перебил его.-- Довольно; на этот расход я соглашаюсь как нельзя более охотно. В этих вещах я не люблю скупиться; деньги, истраченные таким образом, не пропащия... Перейди к следующей статье.

-- За переделку за-ново большой клетки...

-- Ах вот, кстати! воскликнул король, упираясь обеими руками о ручки своего кресла,-- то-то я все вспоминал, за каким это я делом приехал в эту Бастилию?.. Погоди, maître Оливье, я хочу сам осмотреть эту клетку. А пока я буду ее осматривать, ты мне прочтешь счет расходов на её сооружение. Господа фламандцы, не желаете ли взглянуть? Это любопытно.

С этими словами он встал, оперся на руку своего чтеца, сделал рукою знак безгласному человеку, стоявшему у двери, чтобы тот шел впереди его, к фламандцам обратился с другим знаком, приглашая их следовать за собою, и вышел из комнаты.

У дверей молельни свита короля увеличилась несколькими вооруженными людьми, закованными с головы до ног в железо, а также пажами, несшими факелы. Король и его спутники несколько времени шли но лестницам и корридорам, извивавшимся внутри мрачной цитадели и проделанным даже местами в толще её стен. Впереди всех шел комендант Бастилии и приказывал отпирать двери перед старым, больным королем, который шел безпрестанно кашляя.

У каждой из дверей все вынуждены были наклонять головы, чтобы пройти; один король не имел в этом надобности, до того стан его был сгорблен от старости.-- Вот оно что! пробормотал он между десен, так как во рту у него уже не было ни одного зуба,-- мы совсем готовы для двери гроба. Низкой двери подобает согбенный стан проходящого.

Наконец, оставив позади себя последнюю дверь, которая была обременена различными засовами и замками, так что понадобилось не менее четверти часа, чтоб отпереть ее, они вошли в обширную и высокую залу со стрельчатым сводом, посреди которой при свете факелов можно было разглядеть какой-то массивный куб, сделанный из камня, железа и дерева, и пустой внутри. То была одна из тех знаменитых клеток, которые предназначались для государственных преступников и были известны под названием "дочек короля". В стенах клетки было проделано два или три оконца, до того часто забранных толстою железною решеткою, что стекол их совсем не было видно. Дверью служила большая каменная плита, напоминавшая собою могильную плиту; подобные двери служат только для входа, но не для выхода. Только тут плитою был завален не мертвец, а живой человек.

Король стал медленно обходить небольшое сооружение, внимательно разсматривая его со всех сторон; а тем временем maître Оливье, следовавший за королем по пятам, читал счет расходов.

"На сооружение большой новой клетки из толстых бревен, имеющей девять футов в длину и восемь в ширину, при семи футах разстояния между полом и потолком, и обитой толстыми железными полосами,-- а обретается оная клетка в помещении одной из башен Бастилии св. Антония и в нее, по повелению его величества короля, был переведен некий государственный преступник, до этого обитавший в старой клетке, которая от ветхости пришла в негодность. На сооружение сей клетки пошло: девяносто шесть горизонтальных балок и пятьдесят две вертикальных балки, а также десять лежней длиною в восемнадцать фут; девятнадцать плотников стругало и пригоняло все эти бревна во дворе Бастилии, на что понадобилось двадцать дней работы...

-- А славный, крепкий дуб! заметил король, ударяя кулаком по дереву клетки.

"Кроме того на сооружение клетки пошло двести толстых железных брусьев, длиною от восьми до девяти фут, а при оных полосах соответствующее количество обручей, решеток и скреп,-- всего весом с три тысячи семсот тридцать пять фунтов. Сверх того было употреблено для прикрепление клетки к полу восемь массивных железных колец, кои, вместе с понадобившимися при них скобками и гвоздями, весят двести восемнадцать фунтов; сюда не вошел счет железа, употребленного на решетки в окнах той комнаты, где помещена клетка, а также на обшивку двери сказанной комнаты и на другие надобности...

-- Как подумаешь, сколько железа нужно, чтоб сдержать легкость ума! проговорил король.

..."Все это в совокупности обошлось в триста семнадцать ливров, пять су и семь депье.

-- Вот так расход, клянусь святой Пасхой! воскликнул король. При этой любимой поговорке короля внутри клетки что-то зашевелилось, послышался звук цепей, тяжело громыхавших об пол, и раздался слабый голос, точно выходивший из могилы: "Государь, пощадите, ради Бога пощадите!" взывал голос. Произносившого эти слова нельзя было видеть.

-- Триста семнадцать ливров, пять су и семь денье! проговорил Людовик XI.

У всех присутствующих, не исключая даже и самого Оливье, сердце захолонуло при звуке жалобного голоса, выходившого из клетки. Один король оставался невозмутим, как будто и не слыхал его. По его приказанию, Оливье возобновил чтение, и король хладнокровно продолжал осмотр клетки.

..."Сверх того было уплочено каменьщику, просверлившему дыры для вставления оконных решеток и сделавшему новый каменный пол в том месте комнаты, где долженствовала быть помещена клетка, ибо старый пол не выдержал бы её тяжести; сказанные работы обошлись в двадцать семь ливров и четырнадцать парижских су...

Голос возобновил свои стенания.

-- Пощадите, государь! Клянусь вам, это не я учинил измену, а кардинал Анжерский.

-- Однако каменьщик изрядно содрал! заметил король. Продолжай, Оливье.

И Оливье продолжал:

... "Столяру за наличники в окнах, за кровать и прочия деревянные принадлежности -- двадцать ливров и два парижских су.

-- Государь! продолжал голос, -- неужели вы не хотите меня выслушать? Клянусь вам, это не я писал монсиньору Гьенскому. То было дело кардинала Балю.

-- Ну, и плотник тоже охулки на руку не положил, заметил король... Это все расходы?

-- Нет еще, государь... "Стекольщику за вставку стекол в окнах сказанной комнаты -- сорок шесть су и восемь парижских денье.

-- Пащадите меня, государь! Неужели не довольно того, что все мое имущество поделили между собою мои судья, золотую и серебряную посуду мою подарили господину де-Торси, типографию мою отдали Пьеру Дориолю, а коврами и обоями моими завладел губернатор Руссильонский? Я невинен. Вот уже четырнадцать лет, как я дрожу от холода в железной клетке. Пощадите, государь! Вам это на том свете зачтется.

-- А какой общий итог всем расходам, maître Оливье? спросил король.

-- Триста шестьдесят семь ливров восемь су и три парижских денье.

-- Мать Пресвятая Богородица! воскликнул король,-- дорогонько-таки обошлась нам эта клетка!

Он вырвал тетрадь из рук Оливье и начал высчитывать что-то на пальцах, попеременно посматривая то в тетрадь, то на клетку. А тем временем внутри клетки раздавались рыдания узника. Сцена эта, слабо освещенная факелами, производила потрясающее действие. Присутствующие, бледнея, переглядывались между собою.

-- Четырнадцать лет, государь! Целые четырнадцать лет, -- с апреля месяца 1469 года. Именем Пресвятой Богоматери, молю вас, выслушайте меня! Вы все это время наслаждались светом солнца. А я, злополучный, неужели же я никогда его более не увижу? Государь, будьте милосерды. Милосердие, полагающее предел гневу,-- лучшая добродетель королей. Или вы думаете, государь, что в час смертный для вас будет великим утешением, что вы ни одного из своих врагов не оставили безнаказанным? К тому же, государь, я не изменял вашему величеству. Во всем виноват кардинал Анжерский. А у меня нога прикована к тяжелой цепи, а на другом конце этой цепи -- железное ядро, которое весит гораздо больше, чем следовало бы. Ах, государь! сжальтесь надо мною!

-- Оливье, проговорил король, покачивая головою, -- я вижу, что мне ставят известь по двадцати су за бочку, тогда как она в продаже стоит всего двенадцать су. Этот счет надо исправить.

Он повернулся спиною к клетке и направился к выходу. Несчастный узник по удаляющемуся звуку голосов и по слабеющему свету факелов догадался, что король уходит.

-- Государь, государь! закричал он в отчаянии, но дверь затворилась. Кругом его опять стало темно и тихо и до него доносился только голос тюремщика, распевавший над самым его ухом:

Maître Jean Balue

А perdu la vue

De ses évêchés.

Monsieur de Verdun

N'en а plus pas un

Tous sont dépêchés*).

*) "Жан Балю потерял из виду свои эпархии. У монсиньора Верденского тоже их не осталось ни одной; все уплыли у него из рук". Жан Ла-Балю, по происхождению простой ремесленник, умел, благодаря своему энергичному характеру и интригам, достигнуть высших должностей в государстве и в церковной иерархии. Он сделался епископом Анжера и Эврё, кардиналом и министром финансов при Людовике одиннадцатом. В течении нескольких лет он пользовался доверием короля и играл роль первого министра. Но, оказывая Людовику XI различные услуги в деле осуществления его властолюбивых замыслов, он в то же время поддерживал сношения с врагами короля, герцогами Беррийским (братом Людовика ХИ) и Бургундским, которым выдавал государственные тайны. Письма его были перехвачены и Людовик XI хотел предать его суду; но папа возстал против этого, утверждая, что кардинал не может быть судим светскою властью. Тем не менее, Людовик велел арестовать его и одиннадцать лет продержал в одной из тех знаменитых клеток, куда король заточал своих врагов и которые были изобретены самим же Балю. Выпущенный на свободу в 1480 г. он удалился в Рим, где был осыпан всевозможными почестями. Папа простер свои вызывающий образ действий относительно французских королей до того, что в 1484 г. послал опального бывшого министра Людовика XI в качестве легата в Париж. Но там Ла-Балю был так дурно принять, что принужден был возвратиться в Рим. Прим. перев.

Между тем король поднимался молча по лестнице, которая вела в его молельню, и свита его следовала за ним, глубоко потрясенная последними стонами узника. Вдруг король обернулся и спросил у коменданта Бастилии:

-- А кстати, есть кто нибудь в этой клетке?

-- Как, государь?! отозвался комендант, изумленный подобным вопросом.

-- Кто же там сидит?

-- Монсиньор епископ Верденский.

Королю это было отлично известно, но у него уж страсть такая была к выходкам подобного рода.

-- А! с простодушным видом воскликнул король, как будто в первый раз об этом услышал,-- Гильом де-Гаранкур, друг кардинала Балю. Добрый он епископ, нечего сказать!

Через несколько минут дверь молельни распахнулась и снова захлопнулась, пропустив тех пятерых человек, которых мы застали в этой комнате в начале настоящей главы. Лица эти разместились по старым местам, в прежних позах и разговоры шопотом возобновились.

В отсутствие короля на стол было положено несколько депеш, которые он распечатал сам. Он принялся быстро пробегать их одну за другой, а Оливье, который, повидимому, исполнял при нем должность первого министра, по знаку, поданному королем, взял перо и расположился писать в довольно неудобной нозе, опустившись на колени у стола. Людовик, не сообщая ему содержания депеш, начал диктовать ему в полголоса ответы.

Вильгельм Рим наблюдал эту сцену.

Король говорил так тихо, что фламандцы ничего не могли разслышать, кроме обрывков фраз, из которых почти ничего нельзя было понять,-- как например:

..."В местах плодородных поощрять торговлю, а там, где почва скудна, заботиться о развитии промыслов... Показать господам англичанам наши четыре бомбардирския судна, прозывающияся: Лондон, Брабант, Бур-ан-Брес и Сент-Омер... Благодаря артиллерии, ныне война ведется более толково... Другу нашему, господину де-Брессюиру... Армии нельзя содержать без налогов..." и т. д.

В одном месте он возвысил голос:

-- Клянусь святою Пасхой! Король сицилийский запечатывает свои письма желтым сургучом, точь в точь, как король Франции. Мы, пожалуй, напрасно дозволяем ему это делать. Вот, наш любезный кузен, герцог бургундский, никому не давал гербов на красном поле, на том основании, что такое поле было в его собственном гербе. Величие царственных родов зиждется на неприкосновенности привиллегий. Сделай по этому поводу отметку на полях, кум Оливье.

В другой раз он воскликнул:

-- Ого! какое объемистое послание! С какими это требованиями обращается к нам наш брат, император германский?-- И, пробегая послание глазами, он от времени до времени прерывал свое чтение восклицаниями в роде следующих: "Оно точно, эта Германия так усилилась за последнее время, что верится даже с трудом... Но не надо забывать старую поговорку: "нет графства, лучше Фландрии, нет герцогства лучше Милана и нет королевства лучше Франции".-- Ведь так я говорю, господа фламандцы?

На этот раз вместе с Римом отвесил поклон и Копеноль, почувствовавший себя польщенным в своем патриотизме.

При чтении самой последней депеши брови Людовика XI нахмурились.

-- Это что такое?! Жалобы и претензии на наши войска, расположенные гарнизоном в Пикардии? Оливье, сейчас напиши письмо маршалу де-Руо... Выставь ему на вид, что дисциплина в войсках ослабляется... что разъездные, жандармы, дворяне, призванные на военную службу, вольные стрелки и швейцарцы причиняют безчисленные беды населению... Что солдаты, не довольствуясь теми припасами, которые они находят в домах земледельцев, понуждают их побоями ездить в город за вином, рыбою, пряностями и другими предметами роскоши... Скажи ему, что его величеству хорошо все это известно... что мы намерены охранять наш народ от поборов, грабежей и насилий... что такова наша монаршая воля, клянусь Богоматерью!.. Что, кроме того, нам отнюдь не угодно, чтобы менестрели, цирюльники и простые офицерские деньщики одевались, как принцы, в шелк и бархат и носили золотые кольца... Что такое тщеславие есть грех перед Богом... Что мы сами, даром что принадлежим к дворянскому роду, довольствуемся для своих кафтанов сукном, не дороже шестнадцати су за аршин... что следовательно господа деньщики могут посбавить свои претензии и одеваться так же, как и мы... Передай все эти наши повеления... господину де-Руо, нашему доброму другу... Вот так, отлично!

Это письмо он продиктовал во всеуслышание, твердым и отрывистым голосом. В ту самую минуту, когда он его оканчивал, дверь отворилась и в комнату с растерянным видом вбежало новое лицо, восклицая:

-- Государь, государь,-- в Париже происходит возстание черни!

Строгое лицо Людовика XI исказилось. Но внешние признаки, которыми он выдал свое волнение, тотчас же исчезли. Он сделал усилие над собою и проговорил со спокойною строгостью:

-- Однако, кум Жак, ты очень безцеремонно входишь в королевский покой.

-- Но, ваше величество, ведь в городе возстание! повторил кум Жак, весь запыхавшись.

Король, который тем временем успел подняться с своего кресла, крепко стиснул пальцами его руку и с сосредоточенным гневом, бросив искоса взгляд на фламандцев, сказал ему на ухо так, что никто другой не мог слышать:

-- Замолчи, или говори тише!

Кум Жак понял и начал в полголоса тревожно передавать подробности события; король слушал его с невозмутимым видом, а Вильгельм Рим тем временем обращал внимание Копеноля на лицо и костюм новоприбывшого,-- на его меховую шапку -- caputia furrata,-- на его коротенькую епанчу -- epitogia curta -- и на длинную нижнюю одежду из черного бархата -- костюм, изобличавший в нем президента счетной палаты.

Едва успел этот человек сообщить королю некоторые подробности о возстании, как Людовик XI расхохотался и воскликнул:

-- В самом деле?! да говори же громче, кум Куактье. С чего это ты вздумал шептаться? Божья Матерь нам свидетельница, что мы не имеем тайн от добрых наших друзей фламандцев.

-- Но, государь...

-- Говорят тебе, говори громко.

Кум Куактье онемел от изумления.

-- И так, продолжал король... что-ж ты замолчал?.. в добром нашем городе Париже чернь взбунтовалась.

-- Да, государь.

-- И взбунтовалась она, как ты говоришь, против господина президента Дворца Правосудия?

-- Повидимому да, отвечал кум заплетающимся языком, так как все еще не мог опомниться от внезапной и необъяснимой перемены, произошедшей в мыслях короля.

Людовик XI продолжал:

-- В каком месте ночная стража повстречалась с толпою?

-- На пути от квартала бродяг к мосту Менял. Я сам встретил эту толпу, идя сюда в исполнение приказаний вашего величества. Я собственными ушами слышал, как некоторые из них кричали: "Долой президента Дворца Правосудия!"

-- А за что они недовольны президентом?

-- Да за то, что он их ленный владыка, отвечал кум Жак.

-- Вот как!

-- Да, государь. Ведь эта толпа состоит из мазуриков Двора Чудес. Они уже давно жалуются на президента, вассалами которого состоят. Они не хотят признавать ни судебной его власти, ни его права взимать с них подати.

-- Неужто? проговорил король с довольной улыбкой, которую он напрасно старался скрыть.

-- Во всех прошениях, с которыми они обращались в парламент, они утверждают, что над ними есть только два господина: ваше величество, да Бог; только сдается мне, что богом-то они считают самого сатану.

-- Ого! проговорил король.

Он потирал себе руки и смеялся тем внутренним смехом, от которого все лицо озаряется. Он не в состоянии был скрыть свою радость, хотя минутами и старался сдержать себя. Никто, ни даже сам maître Оливье, не понимал, что это с ним сделалось. Он с минуту помолчал с задумчивым, но довольным видом.

-- А много их? спросил он вдруг,

-- Да, очень много, ваше величество, отвечал кум Жак.

-- А сколько приблизительно?

-- Да по меньшей мере шесть тысяч.

Король не удержался и заметил про себя: "отлично!"

-- И они вооружены? продолжал он.

-- Как же! У них есть косы, пики, пищали, колья, словом всякого рода смертоносные орудия.

Известие это, повидимому, нисколько не встревожило короля. Кум Жак счел нужным добавить:

-- Если ваше величество не пошлете немедленно отряд войска на помощь президенту Дворца Правосудия, он погиб.

-- Мы пошлем ему помощь, проговорил король с напускною серьезностью,-- как же, непременно пошлем! Ведь господин президент наш друг. Каково!-- шесть тысяч! А решительный народ эти мазурики! Дерзость изумительная и мы весьма гневаемся на них. Но в нынешнюю ночь мы имеем очень мало войска под рукою, успеем послать и завтра утром.