Книга десятая. IV. Дружеская услуга не впопадъ (часть 2)

Квазимодо увидел, что бродяги, при падении балки, разлетелись в разные стороны, точно пепел от дуновения ребенка. Он воспользовался их испугом, и пока они с суеверным страхом посматривали на эту массу, свалившуюся с неба, да увечили стрелами и мелкой дробью статуи портала, Квазимодо молча наваливал груды щебня, камней, каменных плит и даже мешков с инструментами у того самого края решетки, с которого он уже сбросил бревно.

Таким образом, как только они начали бить дверь тараном, на них посыпался целый град камней и им показалось, что церковь разрушается сама собою над их головами.

Тот, кто мог бы видеть Квазимодо в эту минуту, ужаснулся-бы. Не довольствуясь теми метательными снарядами, которые он заготовил на перилах, он навалил целую кучу камней на самой площадке собора. Как только запас камней на краю решетки истощился, он принялся за эту кучу. То нагибался он, то выпрямлялся, снова нагибался и снова выпрямлялся, действуя с невероятной быстротою. Огромная голова его, похожая на голову гнома, свешивалась через край решетки и вслед за тем летел громадный камень, за этим камнем летел другой, третий. Иногда он следил за полетом какого нибудь особенно тяжелого камня, и когда этот последний, падая, убивал зараз несколько человек, Квазимодо издавал одобрительный звук.

Оборванцы, однако, не унывали. Уже более двадцати раз толстая дверь, на которую они нападали с таким остервенением, дрогнула под напором дубового тарана, тяжесть которого была увеличена силою целой сотни людей. Досчатые части двери трещали, резные украшения разлетались в дребезги, петли, при каждом ударе, подпрыгивали, пазы расшатывались, дерево растиралось между железных полос, которыми оно было обито, и превращалось в порошок. На счастье Квазимодо, в двери было больше железа, чем дерева.

Он чувствовал, однако, что дверь главного входа начинает подаваться. Не взирая на глухоту нашего звонаря, каждый удар тарана, гулко подхваченный эхом внутри церкви, отзывался и в его сердце. Ему было видно сверху, как бродяги в изступлении торжества грозились кулаком на сумрачный фасад здания. Он завидовал за себя и за цыганку крыльям испуганных сов, которые целыми стаями проносились над его головою, ища более безопасного убежища.

Дождь камней, очевидно, был недостаточен для отражения нападающих.

В эту-то критическую минуту Квазимодо заметил несколько пониже той решетки, с которой он бомбардировал бродяг, два длинные каменные желоба для стока воды; дальний конец этих желобов приходился как раз над главным входом, а внутреннее их отверстие примыкало к каменным плитам площадки, на которой стоял Квазимодо. У него мелькнула блистательная идея. Он бросился в свою коморку и принес оттуда вязанку хвороста. Затем навалил на этот хворост изрядное количество дранок и свитков свинцу, -- материала, которым он до сих аор еще не пользовался. Расположив этот костер перед самыми отверстиями желобов, он поджег его, добыв огня из своего фонаря.

Между тем бродяги, видя, что дождь камней прекратился, перестали глядеть вверх. Запыхавшись, точно стая гончих, загнавшая кабана в его логовище, теснились они вокруг двери главного входа, уже на половину разбитой тараном, но все еще державшейся. С захватывающим дух нетерпением ожидали они последнего удара, который должен был пробить в ней брешь. Каждый наровил протискаться вперед, чтобы броситься в числе первых, как только будет возможно, в этот роскошный собор, в который со всех концов стекались богатства в течении трех веков. С радостным гоготаньем, предвкушая наслаждение будущого грабежа перечисляли они друг другу кресты из литого серебра, роскошные парчевые ризы, гробницы, отделанные серебром под чернью, богатые украшения церковных хоров; они вспоминали великолепные церковные празднества, сиявшие огнями безчисленных восковых свечей на Рождестве и залитые солнечным светом на Пасхе. Они как будто уже видели перед собою все эти канделябры, раки с мощами, дароносицы, ковчежцы и прочую утварь, которая в большие праздники покрывала алтари как-бы сплошною бронею из золота и драгоценных камней. Можно поручиться, что в эту минуту все члены почтенного воровского братства гораздо менее были озабочены освобождением цыганки, чем предстоявшим разграблением церкви. Мы даже готовы были-бы предположить, что для многих из них с самого начала Эсмеральда была лишь предлогом, еслибы только воры нуждались в приискании предлогов для воровства.

Вдруг, в тот самый момент, когда они скучились около тарана и каждый из них, сдерживая дыханье и напрягая мускулы, старался вложить всю свою силу в последний, решительный удар, в толпе раздался вопль еще более ужасающий, чем тот, который за несколько времени перед этим поднялся и замер под бревном, упавшим на головы осаждающих. Те, которые не вопили и которые еще оставались живы, оглянулись. Две струи растопленного свинца лились с кровли здания как раз на то место, где толпа была всего гуще. Это море людей опадало под кипящим металлом, который сделал в нем два черные и дымящияся углубления, точно кипяток, вылитый в снег. В этих двух углублениях умирающие, с обугленными на половину телами, корчились и ревели от боли. Вокруг двух главных струй, брызги этого страшного дождя разлетались во все стороны, обдавая нападающих и врезаясь то там, то здесь в черепа, точно огненные буравчики. Грузно падал этот огонь на нападающих и опустошал их ряды своими безчисленными градинами.

Крик, раздавшийся среди бродяг, был ужасающий. Все они разбежались в безпорядке, бросив таран на умирающих; даже самые смелые не устояли и паперть вторично опустела.

Все взгляды обратились к кровле собора. То, что они увидели, было поистине необычайно. На вершине верхней галлереи, как раз над центральною розеткою собора, пылало яркое пламя, которое поднималось к небу между двух башен, бросая вокруг себя целый рой искр, кружившихся в воздухе; дико и изступленно металось это пламя то в ту, то в другую сторону; порою ветер отрывал от него огненный язык и уносил его прочь, в клубах дыма. А пониже этого костра, под темной решеткой с её сквозной резьбою, тянулись два желоба, отверстия которых, заканчивавшияся в форме пасти каких-то чудовищ, непрерывно изрыгали огненный дождь, который своими серебристыми струями резко выделялся на темпом фоне фасада в нижней его части. По мере того, как обе струи растопленного свинца приближались к земле, они расширялись снопом, на подобие воды, льющейся из безчисленных отверстий лейки. А над пылающим костром на кровле собора высились обе башни, от каждой из которых видны были две стороны,-- одна черная, а другая -- огненно-красная; при этом освещении башни отбрасывали от себя колоссальную тень, уходившую в самое небо, и казались еще выше, чем обыкновенно. Безчисленные каменные изображения демонов и драконов, которыми они были покрыты, принимали какой-то зловещий вид. При мерцающем свете пламени казалось, что все эти изображения шевелятся. Иныя змеи, как будто осклаблялись; пасти чудовищ, которыми заканчивались водосточные трубы, словно разевались и щелкали зубами, саламандры дули на огонь, а горгоны чихали от дыма. И среди всех этих чудовищ, которых огонь и шум пробудили от их окаменелого сна, виднелось одно чудовище, которое расхаживало взад и вперед и фигура которого от времени до времени мелькала перед пылающим костром, точно летучая мышь, проносящаяся в пространстве, освещенном свечею.

Надо было ожидать, что этот необычайный маяк вскоре расбудит даже дровосека дальних Бисетрских холмов, который с ужасом увидит гигантскую тень соборных башен, пляшущую на кустах окрестной лесной чащи.

Бродяги в ужасе молчали. Среди наступившей тишины слышны были испуганные крики каноников, запертых в своем монастыре и растерявшихся еще больше, чем лошади в горящей конюшне; от времени до времени раздавался легкий стук окна, которое растворяли украдкой и тотчас-же поспешно захлопывали; внутри больницы Hôtel Dieu тоже шла возня; к этим звукам, нарушавшим тишину, присоединялось гуденье ветра в пламени, последний хрип умирающих, да непрерывный шум огненного дождя, падавшого на мостовую.

Между тем предводители удалились под навес у подъезда отеля Гондлорье и совещались между собою. Герцог Египетский, присев на тумбу, с каким-то суеверным страхом посматривал на фантастический костер, пылавший в воздухе, на высоте двухъсоть фут от земли. Клопен Трульефу от бешенства кусал свои огромные кулаки.

-- Нет никакой возможности подойти! бормотал он сквозь зубы.

-- Эта старая церковь заколдована, ворчал старый цыган, Матиас Гунгади-Спикали.

-- Клянусь усами папы! воскликнул один пожилой бродяга, в свое время служивший в солдатах,-- эти церковные желоба умеют плеваться расплавленным свинцом не хуже Лектурских бойниц.

-- Видите вы этого чорта, который ходит взад и вперед мимо костра? воскликнул герцог Египетский.

-- Канальство! воскликнул Клопен, -- да это -- проклятый звонарь, это Квазимодо!

Цыган покачал головою.

-- А я вам говорю, что это дух Сабнак, великий маркиз и демон укреплений. Он является во образе вооруженного солдата с львиною головою. Иногда он показывается верхом на чудовищной лошади. Он обращает людей в камень и из этих камней строит башни. Под его начальством состоит пятьдесят легионов. Это положительно он; я его узнаю. Иногда он наряжается в богатое платье из золотой узорчатой материи, в роде того, как ходят турки.

-- Где Бельвинь де л'Этуаль? спросил Клопен.

-- Он убит, отвечала какая-то женщина из толпы бродяг.

Андри-ле-Руж смеялся идиотским смехом.

-- Вот оно как! проговорил он, -- собор Богоматери задает работу больнице Hôtel Dieu.

-- Неужто же нет никакого средства взломать эту дверь? воскликнул Тунский король, топнув ногою.

Герцог Египетский печально указал ему на две струи растопленного свинца, которые продолжали обрисовываться на темном фасаде церкви, точно два длинные, фосфорическия веретена.

-- Бывали и прежде примеры, что церкви таким образом защищались сами, проговорил он, вздохнув.-- Сорок лет тому назад собор Св. Софии в Константинополе три раза сбрасывал на землю полумесяц Магомета, потрясая своими куполами: вид эти куполы -- головы. Ну, а что до этого собора, то недаром его построил Гильом Парижский; он был колдун.

-- Так неужто же нам придется утекать ничего не сделавши, точно каким мелким мазурикам! проговорил Клопен. Неужто мы оставим там нашу сестру, чтоб эти судейские волки завтра же ее повесили?

-- А ризница-то, где золота столько, что хоть, лопатами греби! добавил один из бродяг, имя которого, к сожалению, до нас не дошло.

-- Ведь экая дьявольщина! воскликнул Клопен.

-- Попытаемся еще раз, предложил бродяга, только что говоривший перед этим.

Матиас Гунгади покачал головою.

-- Дверью нам не войти; надо отыскать незащищенное место в броне старой чародейки, -- какую нибудь лазейку, подземный ход, словом, какую нибудь щель.,

-- Я иду опять на приступ, проговорил Клопен,-- кто хочет за мною следовать?.. А кстати, куда девался школяр Жеган, навьючивший на себя такие тяжелые доспехи?

-- Он, должно быть, погиб, отозвался кто-то,-- смеха его что то уже больше нигде не слышно.

Король Тунский нахмурился.

-- Тем хуже, пробормотал он.-- Под этими неуклюжими доспехами билось смелое сердце. А где Гренгуар?

-- Командир Клопен! отвечал Андри ле-Руж,-- он куда-то исчез еще в то время, когда мы были у моста Менял.

Клопен топнул ногою.

-- Ах ты чортов сын! Сам же заварил всю эту кашу, а как до дела дошло, так и на утек?!.. Трусливый болтунишка! Ему только в пору носить бабий башмак на голове вместо шлема.

-- Командир Клопен! перебил его Андри ле-Руж, присматривавшийся перед этим к какому-то предмету на улице Парви,-- школяр-то вон, отыскался.

-- Хвала Плутону! воскликнул Клопен.-- Но какого чорта волочит он за собою?

То был, действительно, Жеган. Он бежал со всей быстротою, какую только допускала тяжесть его рыцарских доспехов и длинной лестницы, которую он храбро влачил за собою по мостовой, надсаживаясь точно муравей, подцепивший стебель в двадцать раз длиннее самого себя.

-- Победа, Te Deum! кричал школяр.-- Вот она, лестница судовых нагрузчиков пристани Сен-Ландри.

Клопен подошел к нему.

-- Дитя! Что это ты -- прах тебя побери! затеваешь -- с этой лестницей? спросил он.

-- Достал-таки ее! проговорил Жеган, останавливаясь и с трудом переводя дух.-- Я знал, где ее прячут... Под навесом, в доме лейтенанта. А у меня там одна знакомая девица есть, которая находит, что я красив, как Купидон... Вот через нее-то я и добыл лестницу!.. Бедняжка вышла ко мне в одной сорочке.

-- Все это прекрасно, сказал Клопен, но что ты хочешь с нею сделать?

Жеган посмотрел на него лукавым и самоуверенным взглядом и прищелкнул пальцами, точно кастаньетами. Он был великолепен в эту минуту. На голове у него была одна из тех фантастических касок пятнадцатого столетия, которые пугали неприятеля своими нашлемниками, обремененными всевозможными придатками. На каске Жегана торчало не менее десяти железных клювов, так что наш друг мог бы оспаривать внушительное прозвище δεκεμβολος; у гомерического корабля Нестора.

-- Что я хочу с нею сделать, могущественный повелитель? отвечал Жеган.-- А видите вы вон там ряд статуй, которые с такими глупыми физиономиями выстроились над тремя порталами?

-- Ну, нижу. Дальше что?

-- Это галлерея французских королей.

-- Мне-то что до этого за дело? перебил его Клопен.

-- А вот, погодите. В конце этой галлереи есть дверь, которая запирается только на задвижку. При помощи вот этой лестницы я поднимусь на галлерею и через дверь проникну в церковь.

-- Дитя, дай мне взобраться первому по твоей лестнице.

-- Ну нет, слуга покорный! Лестницу-то ведь я достал. Коли хотите, пойдемте со мною. Вы полезете вторым.

-- Чтоб тебя Вельзевул удавил! сердито проговорил Клопен.-- Я нигде не хочу быть вторым.

-- Так ищи себе другую лестницу, Клопен!

И с этими словами Жеган бросился бежать по площади, таща за собою свою лестницу и крича во все горло: "За мной, ребята!"

В одно мгновение лестница была приставлена к решетке нижней галлереи в том месте, которое приходилось над одним из боковых порталов. Толпа бродяг с громкими криками скучилась у подножие лестницы. Каждый желал по ней взобраться первым. Но Жеган отстоял свое право и раньше всех занес ногу на перекладину. Лезть ему пришлось довольно долго; тяжелые доспехи стесняли его движения; одною рукою он хватался за лестницу, а другою придерживал свой самострел. Галлерея французских королей в настоящее время находится на высоте шестидесяти фут над землею. В то время к этой высоте надо было прибавить еще одиннадцать ступеней церковного помоста. Достигнув половинц. лестницы, Жеган приостановился и бросил печальный взгляд вниз на трупы, которыми были усеяны ступени паперти. "Увы! проговорил он, -- эта груда трупов была бы достойна фигурировать в пятой песне Иллиады!" Затем он полез далее. Бродяги следовали за ним. На каждой из перекладин лестницы было но человеку. Этот длинный восходящий ряд спин, покрытых латами, казался в полумраке чешуйчатою змеею, ползущею вверх по фасаду церкви. Жеган, который изображал из себя голову змеи, насвистывал что-то во время своего восхождения, дополняя таким образом это сходство.

Наконец школяр достиг галлереи и бойко перелез через окаймлявшия её перила, при громких, одобрительных кликах толпы. Овладев таким образом цитаделью, он испустил радостное восклицание и вдруг остановился, окаменев от ужаса. За одной из статуй королей он увидал Квазимодо, который стоял, притаившись, и единственный глаз которого сверкал, как уголь.

Прежде, чем кто либо из осаждающих успел вслед за Жеганом перелезть на галлерею, грозный горбун одним скачком очутился у вершины лестницы, схватил ее, не говоря ни слова, за концы вертикальных брусьев своими мощными руками, отстранил эти концы от стены, к которой они были приставлены, с минуту покачал в пространстве длинной и гибкой лестницей, унизанной сверху до низу людьми, которые испускали при этом вопли отчаянья, и вдруг, с нечеловеческою силою, отбросил и лестницу и людей на площадь. Настала минута, когда у самых отважных сердце замерло от ужаса. Лестница, отброшенная назад, с секунду простояла неподвижно в воздухе, как бы в нерешимости, потом зашаталась и вдруг, описав страшную дугу в восемьдесят футов в диаметре, грохнулась на мостовую со всем своим грузом разбойников, быстрее, чем то мог бы сделать подъемный мост, сорвавшийся с своих цепей. Раздалось оглушительное проклятье, затем все затихло и несколько несчастных изувеченных ползком стало выбираться из-под груды мертвых тел.

Вопль скорби и негодования сменил крики торжества в рядах осаждающих. Квазимодо между тем невозмутимо смотрел на площадь, положив локти на перила галлереи. Он казался каким-то древним королем, обросшим волосами и выглядывающим из окна своего дворца.

Положение Жегана Фролло было критическое. Он очутился в галлерее один на один с грозным звонарем; отвесная стена в восемьдесят фут отделяла его от товарищей. Пока Квазимодо раскачивал лестницу, школяр бросился было к двери, которая вела в церковь и которую он считал отпертою. Но он ошибся в своих разсчетах: Квазимодо, пробравшись на галлерею, запер ее за собою. Тогда Жеган спрятался за одного из каменных королей и, притаив дыхание, посматривал на горбатое страшилище растерянным взглядом; такой взгляд был, по всем вероятиям, у того человека, который, ухаживая за женою сторожа в одном зверинце, отправился вечером на любовное свиданье, но по ошибке, вместо комнаты своей возлюбленной, попал в другое помещение и очутился лицом к лицу с белым медведем.

В первые минуты Квазимодо не обращал на него внимания. Но наконец он оглянулся назад и встрепенулся. Он заметил школяра.

Жеган ожидал, что он тотчас же на него бросится, но звонарь остановился неподвижен; он только повернулся лицом к школяру и уставил на него пристальный взгляд.

-- Ну, ну, проговорил Жеган,-- что ты так грустно смотришь на меня своим кривым глазом?

И, говоря это, молодой повеса незаметно приводил в порядок свой самострел.

-- Слушай, Квазимодо! воскликнул он,-- я сейчас изменю твое прозвище и из кривого сделаю тебя слепым.

С этими словами он выстрелил. Стрела просвистела в воздухе и воткнулась в левую руку горбуна. Квазимодо остался так же невозмутим, как если-б статуе короля Фарамона была наненесена царапина. Он спокойно вырвал из раны стрелу и переломил последнюю пополам на своем уродливом колене; затем он скорее уронил, чем бросил оба обломка на землю. У Жегана не было времени выстрелить во второй раз. Покончив со стрелою, Квазимодо фыркнул, подпрыгнул, точно кузнечик, и навалился на школяра, латы которого от этого столкнования приплюснулись об стену.

Тут, в полумраке, озаренном колеблющимся светом факелов, произошла ужасающая сцена.

Квазимодо забрал в левую руку обе руки Жегана, который даже не думал сопротивляться, до такой степени он сознавал себя погибшим. Правой рукой звонарь начал снимать с него одну за другой все части его вооружения: шпагу, кинжалы, шлем, латы, наручники. Он действовал, точно обезьяна, обчищающая скорлуну ореха. Квазимодо бросал на пол один за другим куски этой железной скорлупы, в которую запрятался было школьник.

Когда Жеган увидел себя обезоруженным, раздетым, обнаженным и беззащитным в этих богатырских руках, он не пытался заговорить с Квазимодо, зная, что он, все равно, его не услышит, но принялся нахально хохотать ему в лицо и запел с отважною безпечностью шестнадцатилетнего подростка, песенку, бывшую в то время в большом ходу.

Elle est bien habillée

La ville de Cambrai

Marafin l'а pillée. *)

*) "Важно отделан город Камбре; Марафен его ограбил". Прим. пер.

Он не успел окончить припев. Глазам толпы, наполнявшей площадь, предстал Квазимодо, который, взобравшись на перила галлереи, одной рукою держал школяра за ноги и вертел им над бездною точно пращею; затем раздался звук, точно костяной ящик разбился, будучи брошен об стену; что-то полетело вниз, но, пролетев всего одну треть разстояния, отделявшого галлерею от земли, зацепилось за какой-то архитектурный выступ. То было мертвое тело, которое так и осталось висеть, с переломленным хребтом и с разбитым, опорожненным черепом.

Крик ужаса раздался среди бродяг.

-- Отмщенье! воскликнул Клопен.-- Не выдавай, братцы! подхватила толпа.-- На приступ, на приступ!-- Страшный вой огласил площадь. В этом все смешивались все языки, все наречия, все особенности местного говора. Смерть бедного школяра воодушевила толпу до остервенения. Ею овладел стыд и гнев, при мысли, что один горбатый урод мог так смело отбивать ее от церкви. Бешенство помогло найдти новые лестницы, зажечь новые факелы и, спустя несколько минут, Квазимодо в ужасе увидел, что весь этот грозный муравейник со всех сторон лезет на собор. Те, у которых не было лестниц, запаслись веревками с узлами; те же, у кого и веревок не было, карабкались, хватаясь за выступы скульптурных украшений. Они цеплялись за рубище друг друга. Как устоять против этого прилива людских волн, кишевших отвратительными лицами? На каждом из этих лиц пылало бешенство; лбы были покрыты потом, глаза сверкали; куда ни оборачивал свой взгляд Квазимодо, всюду его обступали эти безобразные физиономии с искаженными чертами. Можно было подумать, что другая церковь прислала на приступ собора всех своих горгон, псов, демонов, все свои самые фантастическия изваяния. Точно слой живых чудовищ расползался поверх каменных чудовищ фасада.

На площади тем временем зажглись тысячи факелов. Хаотическая сцена, остававшаяся до сих пор покрытою полумраком, внезапно озарилась ярким светом. Вся площадь перед собором точно пылала и заревом обдавала небо. Костер, зажженный на верхней площадке, продолжал гореть и на далекое пространство освещал город. Громадная тень, которую соборные башни бросали от себя на окружающие кровли, вырезалась большим черным пятном на этом светлом фоне. Город, повидимому, встревожился. С колоколен самых отдаленных церквей доносился набат. Бродяги вопили, пыхтели ругались и лезли вверх, а Квазимодо, чувствуя свое безсилие перед одолевавшим его неприятелем, с содроганием думал о том, что станется с Эсмеральдой и, глядя на эти изступленные лица, которые все ближе и ближе придвигались к галлерее, где он стоял, молил небо совершить чудо и в отчаяньи ломал руки.