Книга десятая. IV. Дружеская услуга не впопадъ (часть 1)

В эту-же самую ночь звонарю что-то не спалось. Он только что обошел в последний раз церковь. В ту минуту, когда он запирал двери собора, он не обратил внимания на архидиакона, который прошел мимо него и как будто остался недоволен, что Квазимодо так тщательно запирает и задвигает все массивные замки и засовы, придававшие двум половинкам соборной двери крепость стены. Впрочем, после ночного происшествия в келье, Клод постоянно обращался сурово с своим питомцем. Но вся эта суровость, доходившая порой и до побоев, не могла поколебать покорность, терпение и преданность звонаря. От архидиакона он все выносил,-- оскорбления, угрозы, удары,-- не отвечая ни единым словом упрека, или жалобы. Самое большое, что он себе позволял, это тревожно следить за Клодом глазами, когда тот поднимался по лестнице башни. Но архидиакон сам избегал показываться на глаза цыганке. И так, в эту ночь Квазимодо, проведав свои бедные колокола, Жакелину, Марию и Тибо, которые он за последнее время совсем оставлял в пренебрежении, поднялся на верхушку северной башни и там, поставив на свинцовые листы кровли свой глухой фонарь, просвет которого был тщательно задвинут, принялся смотреть на панораму Парижа. Ночь, как мы уже сказали, была очень темная; Париж, который в то время, можно сказать, не имел никакого освещения по ночам, представлялся скоплением каких-то смутных масс, нагроможденных друг на друга и пересекаемых там и сям беловатыми излучинами Сены. Квазимодо мог разглядеть среди всех этих темных масс один только огонек, мерцавший в окне какого-то дальнего здания, темный силуэт которого обрисовывался высоко над кровлями остальных домов в стороне ворот св. Антония. Там, очевидно, тоже кому-то не спалось. Наш звонарь, обводя своим единственным глазом эту панораму, окутанную ночною мглою, чувствовал в душе какую-то невыразимую тревогу. За последние дни он жил постоянно на-стороже. Он заметил, что вокруг церкви то и дело бродят какия-то личности, наружность которых не предвещала ничего доброго, и посматривают на окно той кельи, где нашла себе убежище Эсмеральда. Он подумал, что затевается какое нибудь покушение на несчастную девушку. Ему вообразилось, что и она стала таким-же предметом народной ненависти, как он сам, и что можно ожидать новых напастей. Поэтому-то он и взобрался на свою колокольню и, "мечтая в своей мечтальне", как выражается Рабеле, поочередно посматривал то на окно кельи, то на город, оберегая цыганку, точно добрый сторожевой пес, и терзая себя всевозможными опасениями.

Недоверчиво посматривал он на лежавшую перед ним городскую громаду своим единственным глазом, которому природа, как бы в утешение ему, придала такое острое зрение, что оно заменяло звонарю другие, недостававшие ему органы. Вдруг ему показалось, что с силуэтом набережной Вьель-Пеллетри творится что-то необычайное; в этом пункте как будто происходило какое-то движение; черная линия парапета, обрисовывавшаяся на беловатом фоне воды, вместо того, чтобы оставаться прямой и неподвижной, подобно остальным набережным, колыхалась точно волны реки, или головы идущей толпы.

Это показалось ему странно. Он стал всматриваться еще внимательнее. Движение, повидимому, направлялось к Cité. Впрочем, огней нигде не было видно. Несколько времени продолжалось это движение вдоль набережной, потом оно мало по малу стало перемещаться и скрывалось от наблюдения, как будто то, что двигалось, углублялось внутрь острова: наконец, оно совсем прекратилось и линия набережной снова стала пряма и неподвижна.

Пока Квазимодо ломал голову, соображая, что бы это могло значить, ему вдруг показалось, что движение возобновилось, на этот раз со стороны улицы Парви, которая врезалась в глубь острова Cité перпендикулярно к собору Богоматери. Наконец, не взирая на темноту ночи, Квазимодо разглядел первые ряды надвигавшейся колонны, которые из улицы Парви вступали на площадь; мгновение спустя, вся площадь была запружена толпою народа; что это была за толпа, в потемках невозможно было разобрать; одно оставалось вне сомнения, что она очень многочисленна.

В этом зрелище было что-то грозное. По всем вероятиям толпа эта, так старавшаяся, повидимому, скрыть свое движение под покровом ночи, не менее старательно избегала всякого шума. Но все-же не могла она подвигаться совершенно беззвучно и приближение её, вероятно, давало о себе знать хоть топотом ног. Только звуки эти не доходили до нашего глухого звонаря, и эта масса людей, которых он едва мог разглядеть и совсем не слышал, хотя они шли и двигались так близко от него, производила на него впечатление отряда мертвецов, немого, неумолимого и исчезающого в тумане. Ему казалось, что к нему приближается облако, наполненное людьми, что какия-то тени наполняют собою потемки ночи.

Все опасения его воскресли; мысль о покушении, направленном против цыганки, опять овладела его умом. Он смутно почувствовал, что приближается какой-то кризис. В эту решительную минуту в нем проявилась такая здравость суждения и такая быстрая сообразительность, каких трудно было ожидать от существа, так жестоко обиженного природой. Он прежде всего задался вопросом: следует-ли ему разбудить цыганку и бежать с нею из собора? Но куда бежать? Входы всех улиц были заняты таинственною толпою, а задний фасад собора выходил прямо на реку. Лодки в эту пору нельзя было достать, следовательно все пути к бегству были отрезаны. Оставалось одно: стать на пороге собора и защищать цыганку до последнего издыхания. Быть может, ему удастся задержать нападающих до тех пор, пока подоспеет помощь извне, если только вообще на такую помощь можно было разсчитывать в эту минуту. Будить же Эсмеральду незачем. Несчастная и без того достаточно рано проснется для того, чтоб умереть. Остановившись на этом решении, он начал следить за "неприятелем" с более спокойным самообладанием.

На площади перед собором толпа выростала ежеминутно. Только, по соображениям Квазимодо, она должна была собираться в глубокой тишине, потому что окна домов, выходивших на площадь, оставались закрытыми. Вдруг блеснул свет и, минуту спустя, семь или восемь зажженых факелов задвигались над головами, мелькая в темноте пучками своего пламени. Тут Квазимодо явственно разглядел, что вся площадь кишит ужасающим множеством мужчин и женщин, одетых в рубище, и вооруженных косами, пиками, ножами и палашами, которые сверкали безчисленными своими остриями. Там и сям черные вилы, возвышавшияся над этими безобразными лицами, придавали им вид рогатых демонов. Общий облик этой толпы пробудил в Квазимодо какое-то смутное воспоминание и ему показалось, что он узнает те самые лица, которые несколько месяцев тому назад приветствовали в нем папу шутов. Какой-то человек, державший факел в одной руке и дубину в другой, взлез на тумбу и, повидимому, произнес речь. Вслед за этим толпа сдвигалась правильным строем, как бы собираясь занять указанные ей места вокруг церкви. Квазимодо подобрал с кровли свой фонарь и спустился на площадку между двумя башнями, чтобы разсмотреть поближе то, что творится на площади, и приготовиться к обороне.

Действительно, Клопен Трульефу выстроил свою армию в боевом порядке перед площадью собора. Хотя он и не ожидал никакого сопротивления, но, как осторожный полководец, он хотел сохранить порядок, который позволил бы ему, в случае надобности, устоять против неожиданного нападения городской стражи или отряда королевских войск. Поэтому он так расположил своих бойцов, что, если смотреть на них издали и сверху, они казались римским треугольником Экномской битвы, "свиной головою" Александра Македонского, или знаменитым клином Густава-Адольфа. Основание этого треугольника опиралось на ту сторону площади, которая была противуположна собору и заграждала улицу Парви; одна из сторон была обращена к Hôtel Dieu, а другая -- к улице Сен-Пьер-о-Бёф. Клопен Трульефу занял свой пост у вершины треугольника, вместе с герцогом Египетским, нашим другом Жеганом и наиболее отважными молодцами из воровской команды.

В средневековых городах предприятия, подобные тому, которое в эту минуту парижские бродяги затеяли против собора Богоматери, вовсе не были особенной редкостью. Полиции в современном значении этого слова в то время не существовало. В многолюдных городах и в особенности в столицах, чувствовалось отсутствие центральной, единой, регулирующей власти. Феодализм придал этим большим городским общинам крайне своеобразную организацию. Город представлял собрание множества отдельных феодальных поместий, самых разнообразных форм и величин. Отсюда множество полиций, противоречивших одна другой, что в сущности сводилось на полное отсутствие полиции. Так, например, в Париже, не считая тех ста сорока одного владельца, которые пользовались правом взиманья податей с отдельных участков, было еще двадцать пять владельцев, пользовавшихся как правом взиманья податей, так и судебною властью; епископ Парижский имел это двойное право над ста пятью улицами, а приор монастыря Богоматери Полей -- над пятью улицами. Все эти феодальные владыки лишь номинально признавали верховную власть короля. Все они пользовались правом взимать дорожные пошлины. Все чувствовали себя в городе, как в своей собственной вотчине. Людовик XI, этот неутомимый работник, начавший в таких широких размерах разрушение феодального здания,-- дело, которое Ришельё и Людовик XIV продолжали в пользу королевской власти, а Мирабо окончил в пользу народа,-- пытался, правда, прорвать эту сеть владельческих юрисдикций, опутывавшую Париж, и с этою целью издал, не справляясь с правами отдельных владельцев, два или три повеления, касавшияся общей полиции города. Так, в 1465 году было предписано обывателям с наступлением ночи зажигать свечи на окнах своих жилищ и запирать собак, под страхом виселицы; в том же году предписывалось запирать улицы на ночь цепями и запрещалось выходить из дому по ночам с кинжалами и другими орудиями нападения. Но все эти попытки ввести законы, общие для всего города, оканчивались ничем; изданные постановления по прошествии некоторого времени превращались в мертвую букву; обыватели предоставляли ветру задувать свечи на окнах и оставляли собак бродить на воле; улицы замыкались цепями лишь во время осады города неприятелем. Что же касается запрещения носить оружие по ночам, то единственным ощутительным результатом его было то, что улица Coupe-Gueule переименовалась в улицу Coupe-Gorge. {Rue Coupe Gueule -- улица, где режут глотку; Rue Coupe Gorge -- улица, где режут горло. Прим е ч. перев. } Это-ли еще не очевидный прогрес! Старое здание феодальных юрисдикций продолжало стоять попрежнему: поместные и окружные управления громоздились друг на друге, забираясь во владения друг друга, сцепляясь и перепутываясь между собою; стражи и обходы различных наименований существовали в виде какого-то безполезного частокола, сквозь который безпрепятственно проскользали разбой, грабеж и бунт. Среди всей этой неурядицы внезапное нападение черни на какой нибудь дворец, отель или частный дом, среди самого людного квартала, отнюдь не могло считаться неслыханным делом. В большинстве случаев этого рода соседи вмешивались лишь тогда, когда грабеж забирался в их собственные жилища; а пока дело до этого не доходило, они затыкали себе уши, чтоб не слышать ружейную пальбу, затворяли ставни, замыкали двери крепкими засовами и предоставляли свалке окончиться с помощью, или без помощи ночной стражи, как придется. А на следующее утро парижане сообщали друг другу:-- Сегодня ночью чернь ворвалась в отель Этьена Барбета.-- А слышали вы, маршалу Клермону таки-порядком досталось,-- и т. д. В виду такого положения дел не только королевския жилища, в роде Лувра, Дворца Правосудия, Бастилии, Турнель, но и резиденции простых феодальных владельцев, в роде Малого Бурбонского дворца, отеля Сенс, Ангулемского отеля и др. были окружены зубчатыми стенами и снабжены амбразурами над воротами. Охраною для церквей служило народное уважение к святости места; тем не менее некоторые церкви -- (собор Богоматери не был в том числе) имели свои укрепления. Так, аббатство Сен-Жермен-де-Пре было окружено зубчатою стеною, точно замок феодального барона, и затрачивало на пушки еще больше меди, чем на колокола. Укрепления этого аббатства еще можно было видеть в 1610 г. В настоящее время от него уцелела одна только церковь, и та приходить в разрушение.

Но возвратимся к собору Богоматери.

Когда размещение сил нападающих было окончено -- (а мы должны сказать к чести дисциплины, господствовавшей между бродягами,-- приказания Клопена исполнялись с удивительною точностью и в глубоком молчании) -- достойный предводитель шайки взмостился на парапет, окружавший паперть, и возвысил свой сиплый и грубый голос, обратившись лицом к собору; при этом он размахивал своим факелом, пламя которого, колеблемое ветром и то и дело заслоняемое выделявшимся из факела дымом, играло на фасаде собора, то исчезавшем, то снова выступавшем в его багровом отсвете.

-- Слушай, Луи де-Бомон, епископ парижский, член парламентского суда!-- так говорил предводитель бродяг.-- Я, Клопен Трульефу, король Тунский, великий co ë stre, владыка царства арго, епископ шутов, объявляю тебе: Наша сестра, облыжно осужденная за колдовство, искала убежища в твоей церкви. Ты был обязан приютить ее и оказать ей покровительство. Между тем, парламентский суд хочет взять ее из церкви и ты на это дал свое согласие, так что она завтра же была бы повешена на площади Гревы, еслибы за нее не вступились Бог и бродяги. И так, мы пришли к тебе, епископ! Если твоя церковь неприкосновенна, то и наша сестра должна быть неприкосновенна; если ты не признаешь нашу сестру неприкосновенной, то мы не признаем неприкосновенность твоей церкви. Вот почему мы требуем, чтобы ты выдал нам нашу сестру, если хочешь спасти свою церковь, а не то мы сами отнимем у тебя девушку и ограбим церковь. А в знак того, что все сказанное правда, я водружаю здесь свое знамя, и да хранит тебя Бог, епископ парижский!

Квазимодо, к несчастью, не мог разслышать ни одного слова изо всей этой речи, которая была произнесена с каким-то мрачным и диким величием. Один из бродяг подал знамя Клопену, который торжественно водрузил его в расщелине между двух каменных плит паперти. Знамя это было на что иное, как вила, с зубцов которой свешивался большой кусок кровавого мяса какой-то дохлой скотины.

Исполнив этот обряд, король Тунский обернулся и обвел взглядом свою армию, глаза которой сверкали почти так же, как и пики. После небольшой паузы он воскликнул:

-- Вперед, ребята! За работу, удальцы!

Человек тридцать коренастых мужчин, с могучими членами и с закоптелыми лицами, изобличавшими в них слесарей, выступили из рядов, вооруженные клещами, молотками и неся железные полосы на плечах. Все они направились к главному входу собора, поднялись по ступеням паперти и, присев на корточки под стрельчатым сводом главного входа, принялись ломать дверь своими клещами и рычагами. Множество бродяг повалило вслед за ними -- одни, чтоб помогать им, а другие, чтоб посмотреть поближе на их работу. Все одиннадцать ступеней портала были заняты теснившимся народом.

Между тем дверь не подавалась.-- Чорт возьми! Ведь ишь какая упрямая! говорил один.-- Стара она, так не мудрено, что хрящи у неё затвердели, острил другой.-- Смелей, братцы! поощрял работавших Клопен.-- Голову готов призакладывать, что вы взломаете дверь, похитите девицу и ограбите церковь, прежде, чем успеет проснуться хоть один из церковных сторожей. Да вон, уж никак замок трещит.

Речь Трульефу была прервана страшным грохотом, раздавшимся в эту минуту позади его. Он обернулся: оказалось, что громадное бревно упало откуда-то сверху. Оно раздавило около дюжины человек из бродяг, стоявших на ступенях паперти и, отскочив на мостовую с шумом, походившим на пушечный выстрел, перешибло там и сям ноги оборванцам, толпа которых разступилась с воплями ужаса. В одно мгновение ока пространство перед папертью опустело. Бродяги, ломавшие дверь, хотя и были зищищены глубокою нишею портала, бросили свою работу и сам Клопен отступил на почтительное разстояние от церкви.

-- Ну, счастливо я отделался! проговорил Жеган, -- ведь оно пролетело от меня так близко, что я почувствовал ветер от его полета. А вот Пьер Душегуб -- так тот отдал душу Богу.

Невозможно описать какая смесь изумления и испуга овладела бродягами при падении этого бревна. Они простояли несколько минут, подняв глаза кверху; двадцать тысяч королевских стрелков не так ошеломили-бы их, как этот чурбан, слетевший им на головы неведомо откуда.

-- Сатана! проворчал герцог Египетский,-- это уж чернокнижием отзывается.

-- Я так полагаю, что бревно свалилось к нам прямо с луны, заметил Андри ле-Руж.

-- Оно точно, луна-то, говорят, под особым покровительством Пресвятой Девы находится! вставил свое мнение Франсуа Шантирюн.

-- Тысяча чертей! воскликнул Клопен,-- все вы безмозглое дурачье! Но в сущности он и сам не знал, как объяснить падение бревна.

На фасаде собора ничего нельзя было разглядеть, так как свет факелов не достигал до его верхней части. Тяжелое бревно валялось на земле, а перед папертью раздавались стоны несчастных, которым достался первый его удар при падении и у которых животы были разсечены об острые углы ступеней.

Наконец, когда миновало первое изумление, король Тунский приискал объяснение, показавшееся его товарищам достаточно правдоподобным.

-- Это соборные попы вздумали защищаться, прах их побери! воскликнул он.-- А коли так, разнесем все братцы! разнесем все!

-- Разнесем все! подхватила толпа с оглушительным ревом. И вслед за этим по фасаду церкви был дан залп из мушкетов и самострелов.

При этом залпе мирные обитатели окружающих домов проснулись; несколько окон распахнулось и в них показались ночные колпаки и руки, державшия зажженые свечи.

-- Стреляй по окнам! крикнул Клопен. Окна при этом восклицании тотчас-же захлопнулись и бедные буржуа, едва успевшие бросить один испуганный взгляд на эту шумную сцену, озаренную мерцанием факелов, поспешили, обливаясь холодным потом, опять улечься рядом с своими женами, в недоумении спрашивая себя, ведьмы, что-ли, вздумали на этот раз справлять свой шабаш на паперти собора, или-же бургундцы неожиданно напали на город, так-же, как в 64-м году? Тут мужьям стали представляться картины грабежа, а женам начала мерещиться опасность изнасилования.

-- Разнесем все! продолжали кричать граждане царства-арго, но они не решались приблизиться к собору. Попеременно посматривали они то на церковь, то на бревно: бревно лежало неподвижно; церковь стояла по прежнему молчаливая и, повидимому, безлюдная; во во всем этом было нечто леденившее страхом сердце бродяг.

-- Чего стали, слесаря! крикнул Трульефу. Ломать дверь.

Но никто не делал ни шага.

-- Ах вы чортовы трусы! воскликнул Клопен.-- Нашли чего испугаться,-- простой перекладины.

Старый слесарь подошел к нему и сказал:

-- Не перекладина нас останавливает, командир! А вот с дверью-то ничего не поделаешь. Она вся обшита железными полосами. Клещи ее не берут.

-- Что-ж вам нужно, чтоб ее взломать? спросил Клопен.

-- Да нужно бы таран.

Тунский король храбро подбежал к бревну и, поставив на него ногу, воскликнул:-- "А вот вам и таран. Сами каноники нам его доставили." -- И, отвесив насмешливый поклон по направлению к церкви, он добавил:-- Спасибо вам, отцы каноники!

Эта выходка произвела хорошее впечатление. Бродяги воспрянули духом: минуту спустя, две сотни сильных рук подняли с земли тяжелое бревно точно перышко и бешено устремились с ним к двери главного хода, которую уже ранее пытались расшатать. При слабом освещении немногих факелов, зажженых на площади бродягами, это бревно, несомое к церкви толпою бегущих людей, казалось каким-то чудовищным тысяченогим зверем, который, пригнув голову к земле, бросался на каменного гиганта.

Когда бревно ударилось об дверь собора, эта дверь, сделанная на половину из металла, загудела точно громадный барабан. Пробить ее не удалось, но весь собор задрожал от удара, который гулко раздался в обширных пустых пространствах внутри здания. В ту же минуту на головы нападающих с высоты соборного фасада посыпался целый град больших каменьев. "Чорт возьми! воскликнул Жеган, -- неужто башни вздумали швырять в нас своими каменными решетками?.." Но первый импульс нападающим был уже дан. Король Тунский ободрял их собственным примером. Все были убеждены, что это епископ защищается от нападения и мысль эта побуждала бродяг еще с большим ожесточением бить в дверь тараном, не взирая на камни, сыпавшиеся сверху и раскраивавшие то один череп, то другой.

Замечательно, что камни эти падали по одиночке, хотя и быстро следовали друг за другом. Каждый раз, как они падали, бродяги чувствовали одновременно два удара, один попадал кому нибудь в голову, другой -- в ноги. Редкий камень пролетал,-- никого не задев, и уже толстый слой убитых и раненых устилал землю под ногами нападающих, ряды которых постоянно обновлялись, приходя все в большее остервенение. Длинное бревно продолжало ударяться в дверь мерными ударами, точно язык колокола, камни продолжали сыпаться, а дверь попрежнему гудела.

Читатель, без сомнения, уже угадал, что это неожиданное сопротивление, так ожесточившее бродяг, исходило от Квазимодо.

Случай, к несчастью, помог бедному звонарю.

Когда он спустился на площадку, лежащую между двумя башнями, смутные мысли вихрем кружились в его голове; он несколько минут метался, как безумный, взад и вперед по галлерее, глядя сверху на сплошную массу нападающих, готовую ринуться на церковь, и призывал на помощь все силы неба или ада, чтоб спасти цыганку. У него было мелькнула мысль взбежать на южную колокольню и забить в набат, но тут он сообразил, что пока он раскачает колокол, пока густой голос Марии успеет издать первый призывный клик, нападающие десять раз успеют взломать дверь. Как раз в эту минуту бродяги устремлялись с бревном к главному входу. Что тут было делать?

Вдруг он вспомнил, что весь предшествующий день рабочие были заняты починкою стены, внутренних перекладин и кровли южной башни. Мысль эта озарила его лучем света. Стена была каменная, кровля -- свинцовая, а внутренние перекладины колокольни -- деревянные (эти перекладины были так часты, что их прозвали "лесом").

Квазимодо бросился к этой башне. Нижние этажи её, действительно были завалены строительными материалами. Тут были целые груды песчанника, множество листов свинца, свернутых в трубки, связки драни, крепкия бревна, уже отмеченные зарубками топора, кучи мусора, словом, полный арсенал.

Времени терять было нечего. Внизу толпа работала кольями и молотами. Сознание опасности удесятеряло силы Квазимодо; он поднял одно из бревен, самое тяжелое и самое длинное, высунул его в одно из отверстий башни, затем обежал и подхватил его снаружи; положив один конец бревна на край решетки, огибающей всю площадку, он передвигал его все дальше и дальше по ребру этой решетки и сбросил, наконец, в бездну. Громадная балка, в этом падении с высоты ста шестидесяти футов, задела стену, разбила множество резных украшений, несколько раз перевернулась на самой себе, точно крыло мельницы, вертящееся в воздухе без своей оси, и наконец упала на землю; раздался страшный вопль бродяг и черная масса бревна отскочила рикошетом на мостовую, точно змея, делающая прыжок.