Книга десятая. III. Да здравствуетъ веселье!

Читатель, быть может, не позабыл, что одна из сторон Дворца Чудес примыкала к старой городской стене, многия из башен которой уже в ту пору начинали превращаться в развалины. Одной из этих-то башен бродяги воспользовались и устроили в ней приют для всевозможных увеселений. В нижнем этаже помещался кабак, а остальные этажи имели иного рода назначение. Башня эта была самым оживленным, а следовательно и самым отвратительным местом всего воровского царства. Это был какой-то чудовищный улей, гудевший денно и нощно. По ночам, когда весь излишек кабацкой голи был погружен в глубокий сон, когда в угрюмых и ветхих фасадах, окружавших, площадь, не было ни одного освещенного окна, когда ни одного звука не вырывалось из этих вертепов, кишевших ворами, проститутками, краденными или незаконнорожденными детьми, веселую башню всегда можно было узнать по шуму, не умолкавшему в ней, и по свету, который вырывался разом и из отдушин подвального этажа, и из окон, и из трещин ветхих стен, так что башня, можно сказать, светилась всеми своими порами.

Итак, в подвальном этаже помещался кабак. Чтоб попасть туда, нужно было пройти в низкую дверь и спуститься по лестнице, крутые ступени которой напоминали своей неуклюжестью классический александринский стих. Над дверью в виде вывески была намалевана изумительная группа, изображавшая кучку новых монет в один су и груду зарезанных цыплят. Под вывеской можно было прочесть следующий каламбур: "Кабачек звонарей по усопшим" {"Aux soneurs pour les trépassés". Каламбур и по французски выходить очень натянутый. Грамотеи Двора Чудес очевидно воспользовались для своей игры слов некоторым сходством в произношении слов: sol neuf (новенький су) и sonneur (звонарь) и на этом созвучии построили свою метафору, уподобляющую звонкую монету, которою платят за цыплят, -- звонарю по усопшим. Прям е ч. перев. }.

Однажды вечером, в ту минуту, когда на всех колокольнях Парижа прозвонили сигнал, дававший знать, что пора тушить огни, сержанты ночной стражи, если бы им только дано было проникнуть в грозный Двор Чудес, могли-бы заметить, что в любимом кабаке бродяг на этот раз гвалт еще сильнее обыкновенного, что там и пьют и сквернословят основательнее. На самой площади было разбросано множество групп людей, разговаривавших междусобою в полголоса, как будто у них затевалось какое-то важное дело; там и сям можно было видеть оборванца, точившого о камни мостовой лезвие плохого ножа.

Между тем в самой таверне вино и игра в кости отвлекали значительную часть собравшейся публики от тех мыслей, которые повидимому, заботили в этот вечер все воровское царство; из разговоров пирующих трудно было разобрать, в чем, собственно говоря, состоит затеваемое дело. Только гуляки смотрели веселее обыкновенного и у каждого из них между колен было прижато какое нибудь оружие,-- либо нож, либо топор, либо тяжеловесный палаш, либо старая пищаль.

Зала, в которой помещался кабак, имела круглую форму и была очень обширна. Но столы были наставлены в ней так близко друг к другу и пирующих было так много, что все содержимое этого помещения, мужчины, женщины, дети, скамьи, кружки с пивом, все то, что пило, спало или играло в кости, здоровые и больные,-- все это казалось наваленным друг на друга в таком же стройном порядке, какой замечается в куче пустых раковин от устриц. На столах горело несколько сальных свечей. Но главным светочем кабака, исполнявшим в нем роль большой люстры в оперной зале, служил очаг камина. В подвале этом было до такой степени сыро, что в нем приходилось постоянно поддерживать огонь, даже летом; в огромном камине, с навесом, покрытом резьбою и уставленном тяжеловесными железными таганами и разною кухонною утварью, пылало яркое пламя, поддерживанмое смесью древесного топлива и торфа (ночью в деревнях можно и до сих пор видеть красный отблеск пламени, которое дает такое топливо; на стенах домов, стоящих насупротив кузниц, этот отблеск ярко обрисовывает фигуру окон самой кузницы). Большая собака, с важным видом расположившаяся на куче золы перед камином, приводила в движение вертел, на котором жарилось разного рода мясо.

Но, не смотря на безпорядок, царивший в зале, вглядевшись повнимательнее, можно было отличить три главные группы, центром которых служили три лица, уже знакомые читателю. Одно из этих лиц, бросавшееся в глаза странным нарядом из пестрых тряпок, в восточном вкусе, был не кто иной, как Матиас Гунгади, герцог Египетский. Бродяга этот сидел на столе, поджав под себя ноги, подняв указательный палец кверху, и громким голосом выгружал все свои познания по белой и черной магии перед кучкою слушателей, внимавших ему с разинутыми ртами. Другая кучка теснилась около нашего старого знакомого, храброго короля Тунского, который был вооружен с головы до ног. Клопен Трульефу, с очень серьезным выражением лица и тихим голосом, отдавал приказания, касавшияся разграбления содержимого большой бочки с пробитым дном, которая стояла перед ним и была битком набита топорами, шпагами, кольчугами, стрелами и другими принадлежностями вооружения, валившимися из неё точно цветы из рога изобилия. Каждый брал из этой кучи то, что ему было нужно, кто шишак, кто шпагу, а кто меч с крестообразной рукояткой. Даже дети вооружались; даже безногие калеки, облекшись в броню и латы, ползали между ног пирующих, точно огромные насекомые. Наконец, третья группа, наиболее шумная, веселая и многолюдная, разместилась на столах и скамьях, на которых ораторствовал и сквернословил какой-то нежный голосок, вырывавшийся из под тяжелых доспехов, представлявших полный комплект боевого вооружения, от шлема и до шпор. Человек, облекшийся в эти боевые доспехи, до такой степени исчезал в них, что от всей его особы можно было видеть только покрасневший, нахально вздернутый нос, прядь белокурых кудрей, розовые губы, да смело глядевшие глаза. За поясом у него было заткнуто несколько ножей и кинжалов, на боку была привешена тяжеловесная шпага, а с левой стороны он прицепил себе заржавевший самострел; перед ним стояла большая кружка вина, а по правую егоруку помещалась растерзанная девица. Все рты вокруг него смеялись, извергали непечатные слова и пили.

Прибавьте к этому еще десятка два более мелких групп, прислужников и прислужниц, суетливо разносивших напитки, игроков, сосредоточенно уставившихся над своими шарами, костями, или картами, ссоры в одном углу и поцелуи в другом,-- и вы будете иметь понятие об общем характере картины, на которую пламя, разведенное в очаге, проливало свой колеблющийся свет, заставлявший плясать на стене безчисленное множество гигантских и уродливых теней.

Что же касается шума, который наполнял кабак, то о нем может дать понятие разве внутренность большого колокола в момент самого торжественного трезвона.

Сковорода, на которой шипело растапливаемое сало, заполняла своим непрерывным треском те промежутки тишины, которые выдавались между разговорами, скрещивавшимися во всех направлениях.

Среди всего этого гвалта, в самом дальнем углу кабака, на скамье у камина, возседал философ, который, протянув ноги на кучу золы и уставив глаза на огонь, казалось, был погружен в глубокую думу. Философ этот был Пьер Гренгуар.

-- Ну, ребята, живее, вооружайтесь, нечего зевать! Через час мы выступаем в поход, говорил Клопен Трульефу, обращаясь к своей команде.

Какая-то женщина напевала в полголоса:

Bonsoir, mon père et ma mère

Les derniers couvrent le feu *).

*) "Покойной ночи, батюшка и матушка, последние огни гасят по домам". Прим. пер.

Двое игроков ссорились за картами.

-- Валет! восклицал тот игрок, у которого лицо было наиболее красно, и показывал при этом кулак своему партнеру,-- я те такого трефового туза закачу, что век будешь помнить.

-- Ух! восклицал уроженец Нормандии, которого сейчас можно было узнать по его гнусливому произношению,-- здесь народу столько понатискано, словно статуй святых в Кальувиле.

-- Знайте, ребятушки, обращался герцог Египетский к своим слушателям, говоря фальцетом,-- колдуньи во Франции, отправляясь на шабаш, не употребляют ни помела, ни сала, ни какого либо зверя заместо лошади. Они просто произносят несколько волшебных слов,-- и готово. В Италии у колдуний всегда бывает козел, который дожидается их у двери. Но все колдуньи непременно обязаны вылетать в трубу.

Голос молоденького повесы, вооруженного с головы до ног, покрывал все остальные голоса.

-- Ура! Ура! восклицал он.-- Сегодня я впервые опоясался мечом. Я бродяга, да, я сделался бродягой! Чорт побери! Налейте мне вина!.. Друзья мои! Имя мое Жеган Фролло дю-Мулен и я дворянин по рождению. Братья, мы предпринимаем славную экспедицию. Мы все -- молодцы на подбор. Осадить церковь, взломать двери, похитить красотку, спасти ее от судей, от попов, разорить монастырь, сжечь самого епископа в его дворце,-- все это для нас плевое дело; мы это оборудуем так быстро, что не успеет за это время какой нибудь бургомистр ложку супу проглотить. Наше дело правое. Мы ограбим собор и баста! Мы повесим Квазимодо. Вы знаете, что такое Квазимодо, сударыни? Видали-лы вы, как он усердствует, уцепившись руками и ногами за большой колокол в Троицын день? Рога сатаны! Стоит, право, на это посмотреть. Точно чорт, скачущий верхом на... Друзья мои, выслушайте меня! Я ваш до мозга костей, у меня душа бродяги, я родился гражданином царства argot. Я был очень богат и все прожил. Матушка моя хотела сделать из меня офицера, батюшка прочил меня в диаконы, бабушка непременно хотела, чтоб я был королевским протонотариусом, тетушка стояла за то, чтоб мне служить в государственном казначействе, -- но я решил, что буду бродягой. Я объявил об этом батюшке, который плюнул мне в рожу и проклял меня; объявил и матушке, которая принялась рюмить и распустила слюни, ну вот, точь в точь, как это сырое полено, что шипит на огне. Итак, да здравствует веселье! Послушай, прислужница-голубушка, дай-ка мне еще вина! У меня осталось чем заплатить. Только Сюренского вина я больше не хочу. Уж больно оно дерет глотку. Ну его к шуту!

Толпа рукоплескала ему, заливаясь хохотом. Заметив, что шум вокруг него усиливается, школяр воскликнул:

-- Ах, что за чудный гвалт, просто сердце радуется. "Populi debacchantes debacchatio!" И вдруг он запел голосом каноника, служащого вечерню, при чем взор его утопал в каком-то восторженном созерцании: "Quæ cantica! Quæ organà! Quæ cantilenæ! Quæ melodiæ hic sine fine decantantur! Sonant melliflua hymnorum organa, suavissima angelorum melodia, cantica canticorum mira... {"Какия песнопенья, какие сладостные звуки, какие мелодии!.. Гимны эти звучат точно райская мелодия, точно песнь песней..."}

-- Эй ты, чортова буфетчица, вдруг прервал он свое пение,-- дай-ка мне поужинать!

Настало минутное затишье, среди которого в свою очередь возвысился крикливый голос герцога Египетского, поучавшого своих подданных:

-- Зверя ласточку зовут Адуиной, лису -- Лесным Бродягой, волка -- Серой Ногой или Золотой Ногой, медведя -- Стариком или Дедушкой... Колпак гнома делает его невидимкой и кто наденет этот колпак может видеть то, что от других людей скрыто... Если хотят окрестить жабу, то ее следует одеть в платье из черного или красного бархата, повесить ей колокольчик на шею и привязать по колокольчику ко всем четырем лапам. Крестный отец становится впереди, а крестная мать позади. Девушек заставляет плясать нагишом только один бес, которого зовут Сидрагизум.

-- Чорт возьми! воскликнул Жеган,-- хотел-бы я быть этим бесом Сидрагизумом!

Между тем на противоположном конце залы бродяги продолжали вооружаться, перешептываясь между собою.

-- Бедная Эсмеральда, говорил один цыган.-- Ведь она наша сестра, надо ее выручить из беды.

-- А что, она все еще в соборе находится? спросил один бродяга с еврейской физиономией.

-- Говорят тебе, что да.

-- Так чтожь, товарищи, идем в собор! Тем более, что там в часовне святых Ферреоля и Ферруция есть две статуи, изображающия, одна -- Иоанна Крестителя, а другая -- святого Антония; они из чистого золота и весят вместе семнадцать марок, пятнадцать эстелленов; а подножия у них из позолоченного серебра, весом в семнадцать марок и пять унций. Я это доподлинно знаю; недаром я золотых дел мастер.

Тут Жегану подали ужин. Он воскликнул, разваливаясь и прислоняясь спиною к груди своей соседки:

-- Я ли теперь не счастливейший из смертных!-- Прямо насупротив меня сидит какой-то плешивый болван и смотрит на меня точно эрцгерцог какой; по левую руку от себя я вижу красавца, у которого зубы так длинны, что закрывают ему подбородок. А сам я, точно маршал Жие при осаде Понтуаза, опираюсь правым флангом на холм... Чорт возьми, приятель! По виду судя, ты просто на просто разносчик, а осмеливаешься садиться рядом со мною. Не забывай, брат, что я дворянин. Дворянам не пристало быть за панибрата с торгашами. Убирайся-ка прочь отсюда. Эй вы! как вас там? Чур не драться! И не стыдно тебе, Батист Крок-Уазан, рисковать своим великолепным носом, подставляя его под кулак этого борова? Дурак! Non cuiquam datum est habere nasum {Не каждому дано иметь нос...}... Ты поистине божественна, Жакелина Ружь-Орель, жаль только, что у тебя нет ни одного волоса на голове... Слушайте, все вы! Зовут меня Жеганом Фролло и у меня есть брат, архидиакон, чорт-бы его побрал! Все, что я вам говорю -- сущая правда. Сделавшись бродягою я охотно отказался от дома, находящагося на том свете, и в котором брат обещал уступить мне половину. Dimidiam domum in paradiso. Я подлинный текст цитирую. Есть у меня еще участок земли в Тиршапе и все женщины в меня влюблены, -- это так же верно, как и то, что жил на свете святой Элуа {Элуа -- по ремеслу золотых дед мастер, жил в VII ст., он был чеканщиком монет при Колотарии II и казначеем при Дагобере I. Впоследствии он был сделан епископом Нойонским и по смерти канонизирован. Ювелирные его работы по украшению церквей достигали замечательной степени совершенства и образчики их можно было видеть в церквах вплоть до конца прошлого столетия. Он считался долгое время патроном всех ремесленников, работающих молотком. Имя его до сих пор очень популярно во Франции, благодаря шутливой народной песне, в которой он фигурирует вместе с королем Дагобером.}, бывший золотых дел мастером, и что в добром городе Париже имеется пять цехов, или что св. Лаврентий был сожжен на костре из яичных скорлуп. Клянусь вам, товарищи, что

Je ne beuvrai de piment Devant un an, si je cy mens *).

*) "Я не буду целый год пить перцовки, коли я вам теперь солгал". Прим. перев.

-- Прелесть моя! Ночь ныньче лунная, посмотри-ка как ветер мнет облака, точь в точь, как я мну твою шемизетку... Эй вы, девицы, утрите нос и ребятам и свечке... Канальство, что это такое мне подали заместо ужина?-- Эй, ты, послушай-ка, хозяйка! У девиц, что у тебя бывают, не найдешь волос на голове, за то ты суешь волоса в яичницу, что уже совсем лишнее. Я, старуха, буде тебе известно, люблю плешивые яичницы. Чтоб тебе диавол нос откусил! Нечего сказать, хороша харчевня, где девки, вместо гребней, чешутся вилками.

С этими словами он разбил свою тарелку об пол и запел во все горло.

Между тем Клопен Трульефу кончил раздачу оружия. Он подошел к Гренгуару, который сидел, положив ноги на каминный таган, и, повидимому, был погружен в глубокое раздумье.

-- Об чем это ты так задумался, дружище Пьер? спросил его Тунский король.

Гренгуар повернулся к нему с грустной улыбкой.

-- Да уж больно люблю я огонь, дорогой предводитель!-- И совсем не за то, что он согревает нас и варит нашу пищу,-- это было-бы слишком низменно,-- а за то, что он дает искры. Иногда я по целым часам провожу, любуясь искрами. И чего, чего только не открываю я в этих звездочках, которыми усеяна черная глубь очага! Звездочки эти, я вам скажу, целые миры.

-- Разрази меня Бог, если я понимаю, что ты такое городишь! отозвался бродяга.-- Не знаешь-ли ты, который час?

-- Нет, не знаю, отвечал Гренгуар.

После этого Клопен подошел к герцогу Египетскому.

-- А время-то мы выбрали самое неудачное, брат Матиас! Ведь, говорят, король Людовик Одиннадцатый приехал в Париж.

-- Так что же?-- Поэтому самому и надо поторопиться вырвать у него из когтей нашу сестру! отвечал старый цыган.

-- Вот это называется разсуждать молодцом! Ай да Матиас! воскликнул король Тунский.-- К тому же мы живо оборудуем все дело. Каноники сущие зайцы, а нас будет не малая сила. То-то удивятся парламентские посланцы, когда придут завтра за нею! Клянусь кишками папы! Я не хочу, чтоб повесили нашу красотку!

Клопен вышел из кабака.

А тем временем Жеган продолжал кричать сиплым голосом:

-- Я пью и ем, я пьян, я сам Юпитер! Эй ты, Пьер-Душегубец! если ты еще взглянешь на меня такими глазами, я тебе щелчками собью пыль с носа.

Гренгуар, выведенный из своей задумчивости, следил из своего угла за шумной и буйной сценой, разыгрывавшейся у него на глазах, и бормотал сквозь зубы: "Luxuriosa res vinum et tumultuosa ebrietas. {"Вино порождает сладострастие и пьяная веселость бывает шумлива". Прим. перев. } Увы! Как хорошо я делаю, что не пью, и как прав св. Бенедикт, когда он говорить: "Vinum apostatare facit etiam sapientes". {"Вино доводит до греха даже мудрецов". Прим. перев. }

В эту минуту Клопен вернулся и крикнул громовым голосом: "Полночь!"

Восклицание это произвело в кабаке такое-же действие, как сигнал седлать лошадей, поданный во время привала полка. Все бродяги,-- мужчины, женщины и дети -- гурьбою повалили на площадь, грохоча железом, которым были вооружены.

Месяц перед этим успел скрыться за тучу.

Двор Чудес был погружен в глубокий мрак. Нигде не видно было огня. Между тем площадь была далеко не безлюдна. На ней можно было разглядеть толпу мужчин и женщин, переговаривавшихся между собою в полголоса. Голоса их раздавались каким-то глухим гулом. Оружие сверкало в потемках. Клопен взобрался на большой камень.

-- По местам, царство Арго! крикнул он.-- По местам, цыгане! По местам, Галилейская империя!

Все заколыхалось в потемках. Неспешная толпа, повидимому, выстраивалась в колонну. Немного погодя, Тунский король снова возвысил голос.

-- А теперь, слушай, ребята! крикнул он.-- По городу идти без шума. Помнить пароль: "Воришки забавляются". Факелы зажигать только придя к собору. Марш!

Десять минут спустя солдаты ночной стражи в ужасе обращались в бегство при виде длинной процессии каких-то людей, молча направлявшейся к мосту Менял по извилистым улицам, которые во всех направлениях пересекают квартал Рынка.