Книга десятая. II. Дѣлайся бродягой

Архидиакон, вернувшись в монастырь, нашел у двери своей кельи брата своего, Жегана дю-Мулена, который его дожидался и от скуки занимался тем, что рисовал углем на стене профиль своего брата, изукрасив его несоразмерно большим носом.

Клод едва удостоил бросить взгляд на Жегана. Голова его была не тем полна. Веселое лицо повесы, столько раз заставлявшее проясняться сумрачную физиономию священника, теперь было безсильно разсеять туманы, с каждым днем все более и более сгущавшиеся над душою, которая изображала из себя какой-то омут стоячей и разлагающейся воды, выделяющей зловредные испарения.

-- Братец, робко начал Жеган, я пришел проведать вас. Архидиакон даже не удостоил поднять на него глаза.

-- Дальше что? проговорил он отрывисто.

-- Братец, продолжал юный лицемер,-- вы всегда так добры ко мне и даете такие благие советы, что я постоянно возвращаюсь к вам.

-- А за этим что следует?

-- Увы! продолжал младший брат,-- вы были совершенно правы, когда говорили мне: "Жеган, Жеган! cessai doctorum doctrina, discipulorum disciplina. Жеган, будь благоразумен, Жеган, учись прилежно. Жеган, не пропадай из училища без уважительных к тому поводов и без разрешения начальства.-- Не дерись с пикардцами,-- noli, Johanes, verberare Picardos. Не годится, Жеган, гнить, подобно безграмотному ослу, quasi asinus illiterates, на соломе училища. Жеган, ходи каждый вечер в часовню и пой там каноны и прочия молитвословия. Ох, как вы правы были, когда давали мне все эти превосходные советы!

-- Далее что?

-- Братец! вы видите пред собою великого грешника, преступника, развратника, словом человека, погрязшого во всякой скверне. Дорогой брат! Жеган все ваши добрые советы превратил в солому для подстилки, в навоз и попрал их ногами. Я за это жестоко наказан и прав суд, небесного правосудия, покаравший меня. Пока у меня были деньги, я вел веселую жизнь, пил и ел сладко и гулял с женщинами. О братец, сколь пленительно лицо разврата и сколь безобразен и скареден он сзади! Теперь у меня нет ни единого гроша. Я продал свою скатерть, свою рубашку и свое полотенце. Прощай, развеселая жизнь! Свечи, что пылали так ярко, догорели, и осталась одна только скверная сальная светильня, которая чадит мне в нос. Девицы легкого поведения смеются надо мною. Я пью одну воду. Меня неотлучно терзают угрызение совести и кредитора.

-- А заключение всего этого?

-- Увы, дорогой, милый брат! Я очень желал-бы вступить на путь более добропорядочной жизни. Я пришел к вам с глубоким сокрушением. Я, как кающийся грешник, исповедуюсь перед вами. Я бью себя изо-всей мочи кулаками в грудь. Вы были как нельзя более правы, когда желали, чтобы я получил степень лиценциата и сделался помощником классного наставника в училище Торши. В настоящую минуту я и сам чувствую призванье к этому делу. Но у меня все чернила вышли и их надо купить; у меня нет ни бумаги, ни книг,-- я их опять-таки должен купить. Для всего этого мне крайне нужно раздобыться небольшим количеством деньжонок и я пришел к вам, братец, с сокрушенным сердцем.

-- И это все?

-- Да, проговорил школьник.-- Мне бы нужно малую толику деньжонок.

-- У меня нет денег.

Тут школяр принял серьезный и, в то же время, решительный вид.

-- В таком случае, братец, как мне ни прискорбно, но я должен сказать вам, что мне с другой стороны делают весьма выгодные предложения. Вы не хотите давать мне денег? Прекрасно!.. В таком случае я сделаюсь бродягой.

И, выговорив это ужасное слово, он стал в позу Аякса, ожидающого, что его поразит молния.

Архидиакон холодно ответил.

-- Так что-ж! Делайся бродягой.

Жеган отвесил ему низкий поклон и, посвистывая, сошел с лестницы.

В ту минуту, когда он проходил по двору монастыря под окном кельи архидиакона, он услышал, что окно это открывается, поднял голову и увидел строгое лицо архидиакона, просунувшееся в отверстие.

-- Убирайся ко всем чертям! проговорил Клод,-- вот тебе последние деньги, которые ты когда либо получишь от меня.

И с этими словами священник бросил Жегану кошелек, который, попав школяру прямо в лоб, ударил его с такою силою, что у него вскочила большая шишка на лбу. Жеган ушел, раздосадованный и, в то же время, довольный, как собака, которую вздумали бы бомбардировать костями, наполненными отличным мозгом внутри.