Книга десятая. I. Блестящія мысли Гренгуара въ улицѣ Бернардинцевъ

С тех пор как Пьер Гренгуар увидел, какой оборот принимает это дело, и убедился, что для всех главных действующих лиц оно пахнет веревкой, плахой и разными другими неприятностями, -- он счел за лучшее ни во что более не вмешиваться. Его друзья, воры и бродяги, среди которых он остался, так как нашел, что они все-таки наилучшее общество, какое можно найти в Париже, продолжали интересоваться судьбою цыганки. Он находил это совершенно естественным со стороны людей, у которых, так же как и у самой Эсмеральды, впереди ничего не было, кроме прокурора Шармолю, да палача Тортерю, и которые не витали, подобно ему, в высших сферах фантазии, верхом на крылатом коне Пегасе. Из их разговоров он узнал, что девушка, сделавшаяся его женою по обряду разбитой кружки, нашла убежище в соборе Богоматери, и был этому очень рад. Но он не испытывал ни малейшого желания ее там проведать. Иногда он вспоминал о маленькой козе Джали, тем дело и ограничивалось. К тому же он был очень занят: днем он выделывал акробатские фокусы для своего прокормления, а по ночам обдумывал обличительную записку против архиепископа парижского, на которого был зол за его мельницы, так безцеремонно окатившия его однажды водою на мосту. Одновременно с этим он составлял комментарии на прекрасное сочинение Бодриле-Ружа, епископа Нуайона и Турне, озаглавленное: "de Cupa Petrarum";вследствие этого он сильно пристрастился к архитектуре и страсть эта вытеснила из его сердца прежнее увлечение герметикой; впрочем, новое увлечение весьма естественно вытекало из предыдущого, так как между герметикой и произведениями зодчества существовала тесная связь. Гренгуар просто заменил любовь к идее любовью к той форме, в которой воплощалась эта идея.

Однажды, проходя по улице, он остановился недалеко от церкви св. Жермена Оксерского, у здания, которое называлось For-l'Evèque {Здание это называлось так потому, что в средние века епископы творили в нем свой суд и расправу. Впоследствии, когда юрисдикция епископов, в XVII столетии, была упразднена, здание это превратилось в королевскую тюрьму, специально предназначенную для неисправных должников и для провинившихся актеров. В 1780 г. For-l'Evèque был уничтожен.} и приходилось насупротив другого здания, носившого название: For-le-Roi. В этом For l'Evèque была прелестная часовня четырнадцатого столетия, которая выходила на улицу задним своим фасадом. Гренгуар благоговейно разсматривал изваяния, украшавшия эту часовню снаружи. Он находился в одном из тех припадков эгоистического, всепоглощающого, высшого наслаждения, когда художник в целом мире видит одно только искусство, а в искусстве видит целый мир. Вдруг он почувствовал, что чья-то рука внушительно опускается на его плечо. Он оглянулся. То был давнишний его благодетель и бывший учитель, господин архидиакон.

Гренгуар остановился в изумлении. Он давно не видал архидиакона, а патер Клод был одною из тех торжественно величавых личностей, появление которых всегда разстраивает душевное равновесие философа скептика.

Архидиакон в продолжении нескольких минут хранил молчание, так что Гренгуар имел досуг его разсмотреть. Он нашел патера Клода сильно изменившимся. Он был бледен, как зимнее утро, глаза его ввалились, волосы почти совсем поседели. Первым нарушил молчание священник, проговорив спокойно, но с ледяною холодностью:

-- Как ваше здоровье, maître Пьер?

-- Мое здоровье? повторил Гренгуар,-- Да так себе, ни шатко, ни валко. А впрочем, пожаловаться не могу. Я во всем соблюдаю благоразумную умереность. Ведь вам известно, учитель, лучшее средство быть здоровым, по словам Гиппократа, id est: cibi, potus, somni, venus, omnia moderata suit {... "есть нижеследующее: в еде, в питье, во сне, в любви, во всем соблюдай умеренность". Прим. перев. }.

-- У вас, стало быть, нет никакой заботы, maître Пьер? продолжал архидиакон, пристально смотря в лицо Гренгуару.

-- Заботы?-- Нет!

-- А что вы теперь делаете?

-- Как видите, учитель, -- я разсматриваю форму этих каменных плит и работу вот этого барельефа.

Священник улыбнулся тою горькою улыбкою, которая приподнимает лишь один из углов рта.

-- И это вас забавляет?

-- Да это, можно сказать, райское наслаждение! воскликнул Гренгуар. И, наклонившись к изображениям барельефа, с восторженным выражением лица естествоиспытателя, демонстрирующого явления органической жизни, продолжал: -- Разве вы не находите, например, что вот эта метаморфоза исполнена с необычайным мастерством и терпением и что изящество работы ничего не оставляет желать? А вот эта колонка? Видали ли вы когда нибудь более нежные и тонкие листья на капителях? Или вот посмотрите эти круглые, выпуклые работы Жана Мальевена! Они не из лучших произведений этого великого гения. Тем не менее и в них можно заметить наивность, мягкое выражение лиц, веселую грацию в позах фигур и в драпировке одежд, наконец, ту непостижимую прелесть, которая примешивается даже к его недостаткам. Все это придает необыкновенно забавный и миловидный характер всем его фигуркам, быть может, даже слишком забавный и миловидный. Неужели вы не находите, что это очень интересно?

-- Как же, как же, нахожу, проговорил священник.

-- А если бы вы побывали внутри капеллы! продолжал поэт в своем словоохотливом энтузиазме. Представьте себе, куда ни обернетесь, везде скульптурные украшения; их такое обилие, точно капустных листьев в сердцевине кочна. Хоры отделаны в самом религиозном духе и так оригинально, что я нигде не видал ничего подобного.

Клод перебил его.

-- И так, вы счастливы?

Гренгуар отвечал с жаром:

-- Скажу вам по совести: да! Сначала я любил женщин, потом полюбил животных, а теперь люблю камни. Они столько-же доставляют удовольствия, как и женщины или животные, а между тем, они не так вероломны.

Священник приложил руку ко лбу. Этот жест вошел у него в привычку.

-- В самом деле? проговорил он.

-- Да, отвечал Гренгуар, -- это такой источник наслаждения, что я вам и сказать не могу.-- И, взяв под руку священника, который не сопротивлялся, он повел его к небольшой башне, в которой извивалась лестница часовни.-- Ну вот, хоть бы эта лестница, продолжал он, каждый раз как я на нее гляжу, я счастлив. Подъем её по своей простоте представляет одно из самых редких сооружений этого рода в Париже. Все ступени лестницы скошены снизу; красота и благородная простота сооружения состоит именно в плитах этих ступеней, которые имеют около фута в ширину; посмотрите, как они набегают одна на другую, цепляются друг за друга, поддерживают одна другую и переплетаются между собою! Может-ли что быть прочнее и, в то же время, красивее?

-- И вы ничего более не желаете?

-- Ничего.

-- И ни о чем не жалеете?

-- У меня нет ни сожалений, ни желаний. Я отлично устроил свою жизнь.

-- То, что устраивается людьми, возразил Клод,-- иногда разстраивается судьбою.

-- Я философ школы Пиррона и во всем соблюдаю равновесие, отвечал Гренгуар,

-- А чем вы зарабатываете себе хлеб.

-- Я иногда сочиняю по старой памяти трагедии и эпопеи, но всего более прибыли получаю от того занятия, про которое вы уже знаете, учитель:-- я ношу на зубах пирамиды из стульев.

-- Ремесло не очень-то подходящее для философа.

-- В нем опять таки все построено на равновесии, отвечал Гренгуар.-- Когда человек задался какой-нибудь мыслью, он ее во всем находит.

-- Это я знаю, отвечал архидиакон.

После некоторого молчания, священник продолжал:

-- Тем не менее вы ведете довольно жалкую жизнь.

-- Жалкую -- да, но не несчастную.

В эту минуту раздался топот лошадиных копыт и оба наши собеседника увидели на противоположном конце улицы целый отряд королевских стрелков, которые проезжали с пиками, поднятыми вверх, и предводительствуемые офицером. Кавалькада эта имела очень блестящий вид и удары подков о мостовую звонко раздавались в воздухе.

-- Как вы смотрите на этого офицера! сказал Гренгуар архидиакону

-- Это потому, что я, кажется, его знаю.

-- А как его зовут?

-- Если не ошибаюсь, его зовут Фебом де-Шатопер.

-- Фебом! Какое странное имя. Есть еще другой Феб, граф де-Фуа. Помнится, я знал одну девушку, у которой имя Феба постоянно было на языке.

-- Пойдемте-ка со мною, сказал священник,-- мне нужно вам кое что сказать.

После того, как отряд проехал по улице, некоторое волнение прорывалось в обращении архидиакона из под внешней его ледяной холодности. Он пошел по улице. Гренгуар следовал за ним, привыкнув ему повиноваться, как и все те, которые приходили в соприкосновение с этим властным человеком. Так дошли они, молча, до улицы Бернардинцев, которая была довольно безлюдна. Тут Клод остановился.

-- Что вы мне хотели сказать, учитель? спросил Гренгуар.

-- Не находите-ли вы, начал архидиакон, с видом человека, размышляющого о важном вопросе, -- что одежда этих людей, которых мы сейчас видели, гораздо красивее вашей, или моей?

Гренгуар покачал головою.

-- Что до меня касается, я предпочитаю свой мундир из желтого и красного сукна всем этим чешуям из железа и стали. Что за удовольствие производить на ходу такой шум, точно целая лавка железных товаров, колеблемая землетрясением.

-- Так вам, Гренгуар, никогда не случалось завидовать этим молодчикам, одетым в военные доспехи?

-- Завидовать?-- в чем, ваше преподобие? В их силе, в блеске их вооружения, в их дисциплине?-- Нет, философия и независимость в рубище не в пример лучше. По мне лучше быть головою мухи, чем хвостом льва.

-- Странно! проговорил священник в задумчивости.-- А красивая ливрея -- все таки славная штука.

Гренгуар, видя, что он погрузился в задумчивость, отошел в сторону, чтоб полюбоваться подъездом соседнего дома. Немного погодя, он вернулся к архидиакону, весело похлопывая в ладоши.

-- Если бы вы не так были заняты красотою этих военных доспехов, ваше преподобие, я попросил-бы вас пойти взглянуть на эту дверь. Я всегда говорил, что вход у дома сиёра Обри -- восторг и великолепие.

-- Пьер Гренгуар, проговорил архидиакон,-- куда вы девали эту маленькую танцовщицу-цыганку?

-- Эсмеральду-то? Как вы, однако, круто меняете предмет разговора!

-- Ведь она, кажется, была вашею женою?

-- Да, нас сочетали браком посредством разбитой кружки. Это должно было продолжаться целые четыре года... А кстати, добавил Гренгуар с плутоватым выражением,-- вы все еще о ней думаете?

-- А вы о ней более не думаете?

-- Да некогда мне о ней очень-то вспоминать... Мало-ли у меня другого дела... А что за прелесть была эта козочка!

-- Цыганка эта, если не ошибаюсь, спасла вам жизнь?

-- Чорт возьми, это правда!

-- Так что-же с ней сталось? Куда вы ее дели?

-- Этого я вам не могу сказать. Кажется, они ее повесили.

-- Вы думаете?

-- Я в этом не совсем уверен. Когда я увидел, что они собираются вешать людей, я поскорее убрался по добру, по здорову.

-- И вы больше ничего о ней не знаете?

-- Постойте! Слышал я, что она укрылась в соборе Богоматери и что там она в безопасности, чему я от души порадовался. Только я никак не мог узнать, спаслась-ли и коза вместе с нею. А больше я ничего не знаю.

-- Так я вам могу сообщить больше! воскликнул Клод,-- и голос его, до сих пор тихий, почти глухой, и тягучий, вдруг сделался громовым.-- Она, действительно, укрылась в соборе Богоматери. Но через три дня правосудие возьмет ее оттуда и она будет повешена на Гревской площади. Имеется постановление парламента на этот счет.

-- Обидно! заметил Гренгуар.

Священник в одно мгновение ока принял снова свой холодный и невозмутимый вид.

-- И какому чорту понадобилось добиваться постановления о вторичном взятии её под стражу? Нужно-же было обращаться к парламенту! Кому какое дело было, что бедная девушка приютилась под кровлею собора, рядом с гнездами ласточек?

-- Есть такие демоны на свете, отвечал архидиакон.

-- Все это чертовски скверно сложилось, заметил Гренгуар.

Архидиокон продолжал, немного помолчав.

-- Так она спасла вам жизнь?

-- Да, дело было у добрых моих друзей-бродяг. Еще немного, и меня-бы повесили.-- Теперь они, конечно, об этом пожалели-бы.

-- А вы ничего не хотите сделать для неё?

-- Душой-бы рад что нибудь сделать, maître Клод, но боюсь: ну как я запутаюсь в какую нибудь скверную историю?

-- Что за важность!

-- Как что за важность! Вам хорошо разсуждать, учитель,-- а у меня задуманы целые два большия сочинения, которые я должен окончить.

Священник ударил себя в лоб. Не взирая на все его напускное спокойствие, у него от времени до времени вырывалось телодвижение, выдававшее его внутреннюю тревогу.

-- Как ее спасти?!

Гренгуар отвечал ему:

-- На это я вам скажу, учитель: Il padelt, что по турецки означает: Бог наша надежда.

-- Как ее спасти? продолжал Клод, очевидно погруженный в свои собственные думы.

-- Послушайте, учитель. Я от природы одарен воображением; я приищу какой нибудь выход. Что, если-бы обратиться к королю с просьбою о помиловании?

-- Это к Людовику XI,-- о помилованьи?

-- А почему-бы и нет?

-- Пойди-ка, попробуй отнять у тигра кость, которую он гложет.

Гренгуар начал приискивать новое решение задачи.

-- Ба, ба, ба! Придумал!.. Хотите, я обращусь к повивальным бабкам с заявлением, что она беременна.

При этих словах впалые глаза архидиакона засверкали.

-- Беременна? Так ты, негодяй, имеешь основание это предполагать?

Гренгуар испугался выражения его лица и поспешил ответить:

-- О, нет, что до меня касается, я ничего не знаю. Наш брак был настоящий foris maritagium. Я в нем был ни при чем. Но таким образом нам удалось бы выхлопотать отсрочку.

-- Безумие, позор! Замолчи!

-- Вы напрасно сердитесь, проворчал Гренгуар.-- Этим способом мы добились-бы отсрочки, зла от этого никому-бы не было, а повивальные бабки заработали-бы четыре парижские денье. Женщины они бедные и им оно не мешает.

Священник не слушал его.

-- А надо-же ей как нибудь выбраться оттуда, проговорил он, разсуждая с самим собою.-- Постановление парламента должно быть исполнено через три дня. Да если бы и не было постановления... Этот Квазимодо! У женщин порой бывают такие развращенные вкусы!..-- Затем, повысив голос, он продолжал: -- Слушайте, maître Пьер, я обдумал это дело: есть одно только средство спасти ее.

-- Какое? Я, с своей стороны, не вижу ни одного.

-- Слушайте, maître Пьер. Ведь вы помните, что обязаны ей жизнью. Я вам откровенно изложу свою мысль. Церковь караулят и днем и ночью; выходить из неё дозволяется только тем, которых видели, как они вошли. Итак, вы можете войти. Вы придете и я введу вас к ней. Вы обменяетесь с ней платьем. Она наденет ваш кафтан, а вы её юбку.

-- До сих пор все идет хорошо, заметим философ, -- а дальше что?

-- А дальше она выйдет из собора в вашей одежде, вы же останетесь в соборе в её одежде. Вас, может статься, повесят, но она будет спасена.

Гренгуар почесал у себя за ухом с очень вытянутым лицом.

-- Поди-ж ты! проговорил он,-- мне одному ни за что не напасть-бы на такую мысль.

При неожиданном предложении Клода откровенное и добродушное лицо поэта внезапно омрачилось, как омрачается веселый итальянский пейзаж, когда набежавший порыв ветра нагоняет тучу на солнце.

-- Так что же вы скажете, Гренгуар. о моем плане?

-- А я скажу, учитель, что не повесят меня -- может быть, а повесят меня -- наверное.

-- Это до нас не касается.

-- Чорт возьми -- не касается!

-- Она спасла вам жизнь. На вас лежит долг, который вы должны ей уплатить.

-- Мало-ли у меня других долгов, которые я не плачу!

-- Maître Пьер, -- это необходимо.

Он говорил в очень настоятельном тоне.

-- Послушайте, патер Клод, начал перепуганный поэт,-- вы очень дорожите своей мыслью, и по моему напрасно. Я не вижу, почему я должен дать себя повесить вместо другого.

-- Да что вас так привязывает к жизни?

-- О, на это я имею тысячу причин!

-- Какия, позвольте узнать?

-- Какия?-- Да вот, хоть бы воздух, солнце, утро, вечер, мои добрые друзья-бродяги, дивные архитектурные памятники Парижа, которые мне надо изучать, три больших сочинения, которые мне надо написать против епископа и его мельниц, -- да мало ли что? Анаксагор говорил, что он существует на свете для того, чтобы любоваться солнцем. И потом, я имею счастье проводить все дни своей жизни, с утра и до вечера, в обществе гениального человека, который есть не кто иной, как я сам, -- а это очень приятно.

-- У этого человека не голова, а пустая гремушка! проворчал архидиакон... Так скажи же: эту самую жизнь, которая так тебе дорога, кто тебе сохранил? Кому ты обязан тем, что дышешь воздухом, видишь небо и можешь еще тешить свой птичий ум всякими пустяками и сумасбродствами? Без неё -- где бы ты был теперь? Так ты хочешь, чтобы она умерла, она, по милости которой ты жив? Ты хочешь, чтобы умерло это прелестное, кроткое, божественное создание, без которого свет померкнет, -- а тем временем ты, полумудрец, полубезумец, недоконченный набросок чего-то, род растения, воображающого, что оно движется и мыслит, -- ты будешь жить тою жизнью, которую ты у неё украл, будешь существовать так же безполезно, как свеча, заженная в полдень? Полно, Гренгуар, -- имей же немного состраданья. Будь в свою очередь великодушен! Ведь первый пример великодушия она тебе подала.

Речь священника дышала страстным увлечением. Гренгуар слушал его сначала с нерешительным видом, но потом он мало по малу расчувствовался и скорчил такую трагическую гримасу, что бледное лицо его уподобилось лицу новорожденного младенца, у которого болит живот.

-- Однако вы умеете пронять хоть кого, проговорил он, отирая слезу.-- Хорошо, я подумаю... Странная, право, идея пришла вам в голову... А впрочем, продолжал он, помолчав, -- кто знает, быть может, они меня и не повесят! И страшен сон, да милостив Бог. Когда они меня найдут в этой келье и увидят в таком шутовском наряде, -- в юбке и в женском головном уборе, быть может они расхохочутся... А если они меня и повесят, так что же? Смерть от веревки такая же смерть, как и всякая другая, или, вернее, она не похожа ни на какой другой род смерти. Это смерть, достойная мудреца, который всю свою жизнь находился в состоянии колебанья; эта смерть -- ни рыба, ни мясо, так же, как и ум истинного скептика; это смерть, носящая на себе отпечаток пирронизма и нерешительности, занимающая средину между небом и землею и оставляющая вас болтаться в воздухе в выжидательном положении. Такою смертью приличествует умереть философу и я, быть может, был для неё предназначен. Умереть так же, как и жил, -- в этом есть несомненное величие.

-- И так, вы согласны? перебил его священник.

-- Да и что такое смерть вообще, если разсудить хорошенько? продолжал Гренгуар с увлечением.-- Одно скверное мгновение, переход из ничтожества в небытие. Некто спросил у мегаполитанца Церцида, желает ли он умереть?-- "А почему бы и нет, отвечал тот,-- ведь после смерти я увижу всех великих людей: и Пифагора философа, и Геката историка, и Гомера поэта, и Олимпия музыканта".

Архидиакон протянул ему руку.-- Так решено, вы завтра придете в собор?

Это движение архидиакона заставило Гренгуара вернуться от своих умозрений к положительным фактам.

-- Ну нет, чорт возьми! воскликнул он тоном человека, пробуждающагося от сна.-- Быть повешенным -- слуга покорный! Это было бы уж слишком глупо.

-- В таком случае, прощайте!-- И архидиакон, уходя, добавил сквозь зубы: "Я тебе это попомню!"

-- Однако это скверно будет, если он, и в самом деле, вздумает мне попомнить, подумал Гренгуар и побежал за Клодом.-- Послушайте, господин архидиакон, старым друзьям стыдно ссориться.-- Вы принимаете участие в судьбе этой молодой девушки,-- т. е. я хочу сказать, моей жены. И прекрасно! Вы придумали способ вывести ее здравой и невредимой из собора Богоматери, но ваш способ крайне неприятен для меня, Гренгуара... Что если я, с своей стороны, предложу вам другое средство?.. Предупреждаю вас, у меня сию минуту мелькнула в голове блистательная мысль... Что вы скажете на такой план, который выпутает её из беды, не подвергая ни малейшей опасности мою собственную шею? Разве с вас этого не будет достаточно? Или вам непременно нужно, чтоб я был повешен?

Архидиакон, слушая его, в нетерпении рвал пуговицы своей рясы.-- "Неизсякающий ручей слов! да скажешь ли ты наконец, в чем заключается твое средство?"

-- Да! продолжал Гренгуар, разсуждая с самим собою и прикладывая указательный палец к кончику носа с глубокомысленным видом... Это так!.. Бродяги народ не трусливого десятка... Все египетское племя ее любит!.. Одного слова будет достаточно чтоб их поднять... Нет ничего легче!.. Один неожиданный натиск... среди переполоха похитить ее будет не трудно... Завтра же вечером надо будет это сделать... За ними дело не станет.

-- Твое средство! говори же, какое ты придумал средство! воскликнул архидиакон, тряся его за руку.

Гренгуар обернулся к нему с величественным видом и проговорил:-- Оставьте меня в покое! Вы видите, что я соображаю!-- Он постоял еще несколько минут в размышлении и затем захлопал руками, восклицая:-- "Превосходная мысль! Успех не подлежит сомнению!"

-- Средство! говори свое средство! гневно пристал к нему архидиакон.

Гренгуар сиял.

-- Пойдемте-ка, я вам разскажу на ухо. Это будет по истине великолепная контр-мина и которая всех нас выпутает из беды. А надо сознаться, канальство!-- что я не совсем-то дурак!

Вдруг он, как будто, спохватился.

-- Ах да! Скажите, коза при ней находится?

-- Да, да, чорт тебя побери!

-- Ведь они и ее повесят, не так-ли?

-- Да мне то что до этого за дело?

-- Да, они ее непременно повесят, коли доберутся. Ведь повесили же они в прошлом месяце свинью. Палачу это на руку; потом он съедает мясо казненных животных. Бедная моя маленькая Джали! Бедный мой ягненочек!

-- Проклятье! воскликнул Клод.-- Настоящий-то палач -- это ты. Скажешь-ли ты, мерзавец, какое средство ты придумал? Или для того, чтобы заставить тебя разродиться твоей мыслью, ее придется вытаскивать из тебя щипцами?

-- Потише, учитель! Вот в чем заключается мой план.

Гренгуар наклонился к уху архидиакона и стал ему разсказывать что-то шопотом, тревожно озираясь по сторонам, хотя на улице не было ни души. Когда он окончил свое объяснение, Клод взял его за руку и проговорил очень холодно: "Хорошо, так до завтра!"

-- До завтра! ответил Гренгуар.-- И пока архидиакон удалялся в одну сторону, он направился в другую, говоря с самим собою в полголоса: -- Важную вы штуку придумали, почтеннейший Пьер Гренгуар. Нужды нет, что мы с вами люди маленькие,-- а дела-то вон какия большия затеваем. Ведь снес же Битон целого быка на своих плечах. Трясогузки, малиновки и другия малые пичужки перелетают же через океан.