Книга восьмая. III. Окончаніе исторіи серебряной монеты

Когда она вошла вся бледная и хромая в залу суда, ропот удовольствия пробежал среди всех присутствующих. Со стороны публики то было чувство удовлетворенного нетерпения, однородное с тем, которое испытывают в театре, когда оканчивается последний антракт комедии, занавес взвивается и все знают, что сейчас начнется развязка. Со стороны судей то была надежда вскоре поужинать. Козочка тоже стала блеять от радости. Она было хотела броситься на встречу к своей госпоже, но ее перед этим успели привязать к одной из скамей.

На дворе между тем совсем стемнело. Свечи, число которых не позаботились увеличить, светились так тускло, что стен залы не было видно. Все предметы казались окутанными в какой-то туман. Лишь там и сям в полумраке выделялось несколько мрачных лиц судей. Судьи эти могли видеть насупротив себя, в конце длинной залы, какое-то белое пятно, смутно обрисовывавшееся на темном фоне: то была подсудимая. Она кое-как дотащилась до своего места. Когда Шармолю занял свое место, он сначала сел, потом встал и проговорил, стараясь не слишком показывать, до какой степени он в душе гордится своим успехом: "Подсудимая во всем созналась!"

-- Девица цыганка! обратился к ней президент, ты признаешь, что занималась чародейством, вела распутную жизнь и умертвила капитана Феба де-Шатопера?

Сердце её сжалось. В комнате послышались глухия рыдания.

-- Я сознаюсь во всем, что вам будет угодно, отвечала она слабым голосом,-- только убейте меня поскорее.

-- Господин прокурор короля при церковном суде, обратился президент к Жаку Шармолю,-- суд готов выслушать вашу обвинительную речь.

Maître Шармолю вытащил рукопись ужасающих размеров и принялся читать по ней, с обильными жестами и с преувеличенною выразительностью в голосе, длинную латинскую речь, в которой факты процесса нагромождались на цицероновские перифразы и обставлялись цитатами из Плавта, любимого комика почтенного прокурора. Мы жалеем, что не можем воспроизвести перед читателем этого замечательного образчика ораторского искусства. Шармолю читал с удивительным усердием. Не успел он окончить вступление, как уже пот струился с лица его градом и глаза выпучились. Вдруг посреди какого-то периода он круто оборвал свою речь и взгляд его, обыкновенно довольно кроткий и даже глуповатый, загорелся негодованием.-- Милостивые государи! воскликнул он (на этот раз, по французски, так как говорил не то, что стояло в тетрадке):-- "сатана до такой степени замешан во все это дело, что вот и теперь он присутствует при наших прениях и издевается над их торжественностью." -- И, говоря это, он указывал рукою на козу, которая, видя, как жестикулирует Шармолю, вообразила себе, что теперь самое подходящее время его передразнивать и, усевшись на задние лапы, принялась, как умела, воспроизводить передними лапами и бородатой своей головою все патетическия телодвижения королевского прокурора при церковном суде. То была, как припомнит, быть может, читатель, одна из самых забавных штук козы. Этот эпизод, это последнее доказательство произвело необычайный эффект. Козе связали лапы и прокурор продолжал свою обвинительную речь. Тянулась эта речь очень долго, но за то заключительный её период был великолепен. Вот это заключение, которое мы просим читателя дополнить мысленно сиплым голосом и суетливыми движениями maître'а Шармолю: "Ideo domini coram stryga demonstrata, crimine patente, intentione criminis existente, in nomine sanctæ ecclesiæ Nostræ-Dominæ Parisiensis, quæ est in saisina habendi omnimodam altam et bassam justitiam in ilia bac intemerata Civitatis insula, tenoræ persentium declaramus nos requirere, primo, aliquandam pecuniariam indemnitatem; secundo, amendationem honorabilem ante portalium maximum Nostræ Dominæ, ecclesiæ cathedralis; tertio, sententiam in virtute cujus ista stryga cum sua capella, seu in trivio vulgariter dicto la Grève, seu in insula exeunte in fluvio Secanæ, juxta pointam jardini regalis executatæ sint" {"По елику, милостивые государи, сия женщина изобличена в колдовстве, преступление её доказано и преступное намерение имеется на лицо, я, от имени соборной церкви Парижской Богоматери, коей присвоено право высшей и низшей юрисдикции в пределах острова, именуемого Cité, заявляю всем присутствующим, что требую: во первых, присуждения её к уплате денежной пени; во вторых, принесения ею публичного покаяния перед главным порталом собора Парижской Богоматери; в третьих, приговора, в силу коего оная колдунья была бы предана смертной казни купно с её козою, на месте, в просторечии именуемом Гревскою площадью, или-же на острове, находящемся посреди реки Сены, рядом с королевскими садами". Прим. перев. }?

Произнесши эту тираду, он накрыл себе голову шапкой и опустился на свое место.

-- Ну уж латынь, нечего сказать! вздохнул про себя Гренгуар, сердце которого разрывалось на части.

Как только прокурор перестал говорить, другой человек в длинной черной одежде встал с своего места рядом с подсудимой. То был защитник. Проголодавшиеся судьи начинали роптать.

-- Защитник, говорите покороче, сказал президент.

-- Господин президент, начал адвокат,-- так как ответчица созналась в своем преступлении, то я имею сказать с своей стороны лишь весьма немногое. Текст салического закона гласит: "Буде женщина вампир съела человека и уличена в оном преступлении, она уплачивает пеню в восемь тысяч денье, что составляет двести золотых су." Да соблаговолит суд ограничить наказание моей клиентки уплатою сказанной пени.

-- Закон, на который ссылается защитник, ныне отменен, заметил королевский прокурор по чрезвычайным делам.

-- Nego, проговорил адвокат.

-- Однако пора пустить вопрос на голоса, вставил один из членов суда.-- Преступление вполне доказано, и час теперь уже поздний.

Суд приступил к голосованью, не выходя из залы. Подача голосов производилась судьями посредством скиданья шапок. Они очевидно торопились покончить с этим делом. Одна за другою обнажались в полумраке их головы в ответ на роковой вопрос, который президент по очереди предлагал каждому из них в полголоса. Несчастная подсудимая как будто смотрела на них, но помутившиеся глаза её ничего уже более не видели.

Затем секретарь суда стал что-то писать; немного погодя он. подал президенту суда длинную полосу пергамента. Тогда несчастная услышала, что народ вокруг неё зашевелился, до слуха её донесся звук пик, ударявшихся одна о другую и безстрастный голос, говоривший:

-- Девица цыганского племени, в тот день, который угодно будет назначить королю, нашему повелителю, ты будешь ровно в полдень привезена на позорной колеснице, в одной рубашке, с босыми ногами и с веревкою на шее к паперти собора Богоматери и тут принесешь публичное покаяние, держа в руке восковую свечу, весом в два фунта, а затем ты будешь отвезена на Гревскуго площадь и там казнена через повешенье на городской виселице; а равным образом будет повешена и еия коза, принадлежащая тебе. Сверх того ты должна будешь уплатить в консисторию три червонца в вознаграждение за совершенные тобою по собственному твоему сознанию преступления колдовства, магии, любодеяния и смертоубийства над особою господина Феба де-Шатопера. Да помилует Господь твою душу.

-- О, да это сон! пробормотала она и почувствовала, что какия-то грубые руки уносят ее.