Книга восьмая. II. Продолженіе исторіи о серебряной монетѣ

Эсмеральда, окруженная своим многочисленным конвоем, долго шла по каким-то длинным корридорам, то спускавшимся, то поднимавшимся на несколько ступеней и до того темным, что их среди белого дня приходилось освещать лампами. Наконец сержанты Дворца Правосудие втолкнули ее в комнату, имевшую зловещий вид. Эта комната была круглая и занимала нижний этаж одной из тех массивных башен, которые и в наши дни еще уцелели среди наслоения новых зданий, прикрывшого старый Париж. В этой мрачной келье окон не было; единственным сообщением с внешним миром служила низкая, тяжелая дверь, обитая железом. Впрочем, на недостаток света пожаловаться было нельзя: в толще стены была устроена печь, а в этой печи был разведен жаркий огонь, наполнявший всю комнату красным отсветом своего пламени, в котором совершенно терялись лучи жалкой сальной свечки, горевшей в углу. Железная решетка, которой закрывалось отверстие печи, в эту минуту была приподнята, так что в отверстии пылающей отдушины, бросавшей свой багровый отблеск на противуположную мрачную стену, обрисовывалась только нижняя часть решетки, казавшаяся рядом черных, острых и редко разставленных зубов. Благодаря этому, самая отдушина походила на пасть сказочного дракона, извергающую пламя. При свете, вырывавшемся из печи, молодая девушка могла разглядеть ряд каких-то страшных орудий, выстроенных вдоль стен комнаты и употребление которых представлялось ей загадочным. Посреди комнаты, почти на полу, валялся кожаный матрац, над которым висел ремень с пряжкой; ремень этот был вдет в кольцо, выходившее изо рта курносого чудовища, изваяние которого было прилеплено в самой средине свода. Внутренность печи была загромождена клещами, щипцами, какими-то большими железными инструментами, похожими формою на сошник и все это, перемешанное в безпорядке, накалялось до-красна на огне. Все предметы, на которые падал кровавый свет этой печи, наводили чувство ужаса.

Этот тартар носил в просторечии название застенка.

На кожаной постели в небрежной позе сидел Пьер Тортерю,-- присяжный палач. Его помощники, два гнома с квадратными лицами, в кожаных передниках и засаленных штанах переворачивали железные орудия, накаливавшияся на угольях.

Как ни крепилась бедная девушка, кровь у неё застыла в жилах при входе в эту комнату.

Сержанты суда выстроились по одну сторону комнаты, священники консистории -- по другую. В одном из углов стоял стол с письменным прибором, а за ним сидел один из судебных секретарей. Maître Жак Шармолю подошел к цыганке с самой мягкой улыбкой.

-- Так вы, дитя мое, начал он, упорствуете в своем запирательстве?

-- Да, отвечала она чуть слышным голосом.

-- В таком случае, продолжал Шармолю, мы к великому нашему прискорбию вынуждены будем допросить вас более настоятельно, нежели мы того бы желали... Соблаговолите присесть вот на эту постель... Maître Пьер, уступите место этой молодой девице и затворите дверь.

Пьер встал с недовольным видом.

-- Если я затворю дверь, проворчал он, то огонь в печи погаснет.

-- А коли так, любезный, сказал Шармолю, то оставьте ее отворенной.

Между тем Эсмеральда продолжала стоять. Эта кожаная постель, на которой корчилось столько несчастных, наводила на нее ужас.

Этот ужас пронизывал ее до мозга костей и она стояла неподвижно, глядя перед собою тупым, безумным взглядом. По знаку, поданному прокурором, оба помощника палача схватили ее и повалили на постель. Когда она почувствовала прикосновение этих людей, прикосновение этого кожаного тюфяка к её телу, вся кровь прилила ей к сердцу. Она обвела комнату растерянным взглядом. Ей показалось, что во всех углах застенка зашевелились и двинулись на нее, чтобы кусать и щипать ее, все эти уродливые орудия, которые относились ко всевозможным другим орудиям, когда либо виданным ею доселе, приблизительно так же, как летучие мыши, тысяченожки и пауки относятся к насекомым и птицам.

-- Где доктор? спросил Шармолю.

-- Здесь, отозвался человек в длинной черной одежде, которого она до сих пор не замечала.

Дрожь пробежала по телу Эсмеральды.

-- Сударыня, продолжал ласковый голос прокурора церковного суда, в третий раз спрашиваю вас, продолжаете ли вы отвергать падающия на вас обвинения?

На этот риз она могла отвечать только движением головы; голос изменил ей.

-- Так вы упорствуете? В таком случае, как это мне ни прискорбно, но я должен исполнить обязанность моего звания.

-- Господин королевский прокурор, неожиданно спросил Пьер,-- с чего прикажете начать?

Шармолю с минуту простоял в нерешимости и на лице его изобразилась гримаса поэта, приискивающого рифму для своего стиха.

-- Начнем с испанского сапога, выговорил он наконец.

Несчастная почувствовала себя покинутой и Богом, и людьми и голова её упала как безжизненный предмет, не имеющий в себе самом никакой силы.

Заплечный мастер и врач подошли к ней одновременно. А помощники палача в ту же минуту начали рыться в своем отвратительном арсенале. Заслышав лязг этого железа, несчастная затрепетала, точно лягушка под действием гальванического тока.-- "О мой Феб!" проговорила она так тихо, что никто не услышал, и затем снова впала в свою прежнюю неподвижность и безмолвие, делавшия ее похожею на мраморную статую. Нужно было иметь судейское сердце, чтобы вынести подобное зрелище. Можно было подумать, что видишь перед собою злополучную душу грешника, которую сатана собирается терзать в своей огненной геене. Неужели это бедное тело, в которое минуту спустя должны были вцепиться все эти пилы, колеса и станки,-- неужели это существо, которое поступало в распоряжение грубых рук палачей и железных тисков, было то кроткое и нежное создание, которое звали Эсмеральдой? И это-то бедное просяное зерно человеческое правосудие отдавало на размол чудовищным жерновам пытки!

Между тем, мозолистые руки помощников палача успели грубо обнажить эту стройную ногу с маленькою ступнею, которая так часто приводила в изумление прохожих на перекрестках Парижа своей миловидностью и грацией.

-- А жаль! пробормотал палач, разсматривая эти тонкия, изящные формы.

Еслибы в застенке в эту минуту присутствовал архидиакон, ему, наверное, пришел-бы на память его символ паука и мухи. Вскоре несчастная, сквозь туман, застилавший ей глаза, увидела, что к ней подносят сапог; еще минута и нога её, плотно охваченная досками, подкованными железом, исчезла в страшном снаряде. Тут ужас возвратил ей силы.

-- Снимите с меня это! крикнула она вне себя и, выпрямившись с распущенными волосами, добавила: "Пощадите!"

Она хотела вскочить с постели и броситься к ногам прокурора, по тяжелая дубовая колода с железными обручами, удерживавшая ее за ногу, не дала ей этого сделать и она повалилась на пол, более разбитая и безпомощная, чем пчела, которой привязали-бы к крылу свинцовую гирю.

По знаку, данному прокурором, ее снова положили на постель, и две толстые руки пристегнули её талью к ремню, висевшему с потолка.

-- Спрашиваю вас в последний раз, сознаетесь-ли вы в своем преступлении? спросил Шармолю с своим невозмутимым благодушием.

-- Я невинна.

-- В таком случае, сударыня, объясните те обстоятельства, на которых основывается падающее на вас обвинение.

-- Увы, монсиньор! Я ничего не знаю.

-- Так вы, значит, отрицаете?

-- Все!

-- Делайте свое дело, обратился Шармолю к палачу.

Пьер повернул головку винта, сапог сжал ногу пытаемой и несчастная испустила один из тех страшных воплей, которых нельзя передать буквами ни на одном человеческом языке.

-- Погодите! остановил Шармолю палача.-- Сознаетесь-ли вы теперь? обратился он к цыганке.

-- Да, да, во всем! прокричало злополучное создание.-- Я сознаюсь! Пощадите!

Она не разсчитала свои силы, когда шла на пытку. Бедняжка! Вся жизнь её до сих пор текла так светло, так безмятежно и радостно; мудрено-ли, что первое-же мучение сломило ее!

-- Человеколюбие побуждает меня предупредить вас, заметил королевский прокурор, что раз вы сознались, вам следует ожидать смертной казни.

-- Ох, только-бы поскорей!-- И она упала на кожаное ложе полумертвая; тело её перегнулось пополам и повисло на ремне, стягивавшем ей грудь.

-- Ну, полно, красавица, попридержись маленько! ободрил ее Пьер Тортерю, поднимая ее.-- А то ты ни дать, ни взять, похожа на золотого барашка, что висит на шее у герцога Бургундского.

Жак Шармолю снова возвысил голос:

-- Секретарь, пишите! Девица-цыганка, вы сознаетесь, что участвовали в богомерзких сходбищах, шабашах и всяческих адских волхвованиях, купно с бесами, масками и вампирами?

-- Да, отвечала она чуть слышно.

-- Вы сознаетесь, что видели того овна, которого Вельзевул посылает пастись на облаках, чтоб созывать своих слуг на шабаш и которого одни только колдуны могут видеть?

-- Да.

-- Вы сознаетесь, что поклонялись головам Бофомета, этим богомерзким идолам темплиеров?

-- Да.

-- И имели постоянное общение с диаволом, облекшимся в образ козы, которая привлечена к настоящему делу?

-- Да.

-- Наконец, вы сознаетесь, что в ночь на 29-е марта с помощью диавола и призрака, именуемого в народе угрюмым монахом, ранили и закололи кинжалом капитана Феба де-Шатопера?

Она подняла на прокурора свои большие глаза, посмотрела на него неподвижным взглядом и отвечала автоматически, без усилия и без сотрясения: "Да!" В ней, очевидно, все уже было разбито.

-- Так пишите-же, секретарь! проговорил Шармолю и, обратившись к палачам, добавил: "Развяжите арестантку и пускай ее отведут назад в залу суда".-- Когда узницу разули, прокурор королевского суда осмотрел её изъязвленную ногу, которой она еще не могла пошевельнуть от боли, и заметил: "Ну, ничего, повреждение небольшое. На этой ноге вы могли-бы еще танцовать, моя красавица. Вы закричали во-время".

Затем он обратился к своим пособникам из консистории и сказал:-- Наконец-то правосудие разъяснило истину. Это, знаете-ли, доставляет большое облегчение в наших трудах, господа! А сия молодая девица, надеюсь, отдаст нам справедливость в том, что мы поступали с ней со всевозможным снисхождением.