Книга восьмая. I. Серебряная монета, обратившаяся въ сухой листъ

Гренгуар и все обитатели Двора Чудес были в смертельной тревоге. Уже целый месяц не знали они, куда девалась Эсмеральда, что весьма печалило герцога Египетского и остальных бродяг, его приятелей,-- а также не знали, куда девалась её коза, что еще более печалило Гренгуара. В один прекрасный вечер цыганка вдруг исчезла и с тех пор об ней не было ни слуху, ни духу. Некоторые проказники из граждан воровского царства поддразнивали Гренгуара, уверяя, что встретили ее в тот вечер на мосту Св. Михаила, по которому она будто бы шла с каким-то офицером; по муж, с которым Эсмеральда была обвенчана по цыганскому обряду, был из породы скептических философов, и к тому же он лучше, чем кто либо, знал, как строго его жена сохраняла свою девственность. Он имел случай удостовериться в том, какое несокрушимое целомудрие являлось в результате совокупного действия талисмана и собственной добродетели цыганки; он с математическою точностью разсчитал ту степень сопротивления, которую способно оказать такое целомудрие и в этом отношении был спокоен.

Но тем необъяснимее было для Гренгуара исчезновение Эсмеральды. Это причиняло ему глубокое огорчение. Он даже похудел бы с горя, если бы только для него возможно было похудеть. В своей печали он про все забыл, даже про литературу, даже про большое свое сочинение: "De figuris regularibus et irregularibus", которое он разсчитывал напечатать при первых же деньгах, которые ему удастся сколотить -- ибо он бредил книгопечатанием с тех пор, как ему случилось видеть "Didascalon" Гюго де-Сен-Виктора, отпечатанный знаменитым шрифтом Венделена Шпейерского. {Hugues de Saint-Victor -- монах парижского монастыря св. Виктора, живший в XII столетии и пользовавшийся большою известностью за свои сочинения, отличающияся мистическим характером. В сочинениях этих очень высоко ценили изящный слог, которым они написаны. Сен-Виктор за свои религиозно-литературные труды был прозван даже вторым Августином. Прим е ч. перев. }

Однажды он печально проходил мимо здания Турнель и заметил небольшую кучку народа, собравшагося у одного из входов Дворца Правосудия.

-- Что это такое? спросил он у одного молодого человека, выходившого из здания суда.

-- А, право, не знаю, милостивый государь, отвечал молодой человек.-- Говорят, что судят какую-то женщину, которая убила жандарма. Так как в этой истории, повидимому, замешано колдовство, то в дело вмешались епископ и консистория; брат мой, архидиакон де Жозас, теперь дни и ночи корпит над этим делом. Мне нужно было повидаться с ним, но так и не удалось продраться сквозь толпу, что для меня весьма неприятно, так как я очень нуждаюсь в деньгах.

-- Ах, милостивый государь! отвечал Гренгуар,-- с какою бы радостью я предложил вам занять у меня, но, к сожаленью, если мои панталоны и дырявые, то вовсе не потому, чтобы в карманах их водились ефимки, могущие протереть дыры.

Он не решился сказать молодому человеку, что знаком с его братом. После сцены в соборе, описанной в одной из предыдущих глав, он так и не заходил больше к архидиакону и невнимание это лежало у него укором на совести.

Школьник пошел своей дорогой, а Гренгуар стал подниматься по лестнице суда вслед за толпою. Он был того мнения, что нет лучшого средства от унылого расположения духа, как посидеть в судебной зале во время разбирательства какого нибудь уголовного процеса, так как судьи, по большей части, бывают так глупы, что способны разсмешить кого угодно. Толпа, с которою он смешался, шла и толкалась молча. Потратив не мало времени на то, чтобы пробраться вдоль длинного и темного корридора, который извивался в здании суда, точно кишка, Гренгуар достиг, наконец, низкой двери, которая вела в залу заседания. Благодаря своему высокому росту, он мог сразу окинуть взглядом эту последнюю через головы толпы.

Зала была обширна и в ней было темно, вследствие чего она казалась еще больше. На дворе в это время уже смеркалось и бледный луч света, проникавший сквозь узкия и продолговатые стрельчатые окна, терялся в зале, не доходя до её свода; этот последний был весь загроможден балками, покрытыми изваяниями, безчисленные фигуры которых, казалось, шевелились в темноте. Там и сям на столах уже было зажжено несколько свечей, свет которых падал на головы секретарей, склоненные над бумагами. Передняя часть залы была занята публикой; по бокам сидели за столами члены адвокатского сословия, а в глубине, на эстраде, заседал целый синклит судей, последние ряды которых терялись во мраке. Лица у всех этих судей были неподвижные и зловещия. Стены залы были усеяны изображениями лилий. Над головами судей смутно обрисовывалось большое распятие, а в остальных частях залы, повсюду, куда ни обращался взгляд, он встречал пики и аллебарды, острия которых отражали свет зажженых свечей и сами от этого казались горящими.

-- Милостивой государь, обратился Гренгуар к одному из своих соседей, скажите пожалуйста, что это за люди сидят там рядком, точно прелаты на соборе?

-- Милостивый государь, отвечал сосед, направо -- это советники первой камеры палаты, а налево -- советники следственного отделения. Те, что в черных платьях, это maître'ы, а в красных платьях,-- мессиры.

-- А там, повыше их, кто это сидит в красном платье с таким потным лицом?

-- Это господин президент.

-- А вон те бараны, что позади его торчат? продолжал допрашивать Гренгуар, который, как уже было упомянуто нами, не долюбливал представителей судебного сословия, что, быть может, объяснялось злобою за неудачу на драматическом поприще, испытанную им во Дворце Правосудия.

-- А это господа рекетмейстеры королевской палаты.

-- А впереди его что это за кабанья морда?

-- Это господин секретарь парламентского суда.

-- А этот крокодил, что направо?

-- Это maître Филипп Лолье, чрезвычайный королевский прокурор.

-- А налево, вон тот черный кот?

-- Это maître Жак Шармолю, королевский прокурор в церковном суде. А кругом его сидят господа члены консистории.

-- Не можете ли вы мне однако сказать, милостивый государь, продолжал Гренгуар, для чего здесь собрались все эти почтенные люди.

-- Они судят.

-- Кого же они судят? Я подсудимого не вижу.

-- Они судят женщину, милостивый государь. Вы не можете ее видеть; она сидит к нам спиною и толпа заслоняет ее от нас. Да вот, смотрите, она помещается как раз вон там, где вы видите эту группу вооруженных солдат.

-- Что это за женщина? спросил Гренгуар. Как ее зовут?

-- Не знаю, милостивый государь; я сам только что пришел. Думаю только, что тут в дело замешано колдовство, потому что иначе, зачем бы членам копсистории присутствовать на разбирательстве?

-- Ну, проговорил наш философ, мы значит увидим, как все эти господа члены судебного сословия будут кушать человеческое мясо. Что-ж! чем это зрелище хуже всякого другого?!

-- Милостивый государь, обратился к нему сосед,-- не находите-ли вы, что у maître Жака Шармолю очень кроткое выражение лица?

-- Гм! отозвался Гренгуар.-- Не слишком-то я доверяю этим кротким лицам со сжатыми ноздрями и с тонкими губами.

Здесь соседи заставили разговаривающих замолчать. Все желали разслышать показание одного важного свидетеля.

-- Государи мои, говорила, стоя посреди залы, старуха, лицо которой до такой степени исчезало под её одеждой, что ее можно было принять за ходячую груду тряпья,-- государи мои, это также верно, как то, что меня зовут Фалурдель и что я вот уже сорок лет живу, исправно платя все налоги и подати, у моста св. Михаила, насупротив красильщика Тасеена-Кальара, что живет вверх по реке. Теперь-то я убогая старуха, а в свое время, государи мои, красивой девкой была. Так вот мне уже несколько дней добрые люди говорили: "Эй, бабушка Фалурдель! не засиживайся слишком поздно по ночам за своей прялкой. Чортаъ любит разсчесывать своими рогами кудель у старух. Угрюмый монах, что бродил прошлого года около Темпля, понче забрался в Cité. Смотри, бабушка, как бы он не постучался в твою дверь." Вот, сижу я этак раз вечером и пряду, вдруг кто-то стук в дверь. Я спрашиваю: кто там? А мне заместо ответа что ни на есть самое худое ругательство запустили. Ну, отперла я. Вижу, входят два человека. Один, черный такой, а с ним красавец-офицер. У черного-то все лицо было закутано, только глаза, как два угля, горели,-- а то, под плащем, да под шляпой его совсем и не видно было. Как вошли, они мне и говорят:-- Отведи нас в верхнюю коморку.-- Это у меня, государи мои, комнатка такая есть, самая лучшая изо-всего жилья. И дали они мне ефимок. А я ефимок спрятала к себе в стол, да и подумала про себя: "Вот, завтра на эти деньги куплю требухи на бойне." Пошли мы с ними наверх. Как вошли мы в верхнюю комнату, я зачем-то отвернулась. Смотрю, ан мой черный-то пропал, словно сквозь землю провалился. Подивилась я в те поры маленько. А офицер,-- красивый он такой из себя был и по всему видно, что знатного рода,-- воротился со мною опять вниз и вышел куда-то. Не успела я и четверть мотка напрясть, гляжу, он идет назад с какой-то девицей; девица, как есть писанная красавица, а с нею козел,-- большущий козел, только вот, черный-ли он был, или белый, этого я, признаться, не упомню. Ну, девица -- это там не мое дело, а вот козел... Не люблю этих тварей за рога и за бороду... Ну ни дать, ни взять мужчина. А окромя того, шабашем от них так и разит. Одначе, я ничего не сказала; ведь я свой ефимок получила. Верно я говорю, господин судья? Проводила я капитана с девицей наверх и оставила их одних,-- да бишь, с козлом. А сама сошла вниз и опять села за пряжу. Надо вам сказать, домишко у меня двухэтажный и задней стороной выходит к реке, как и все дома на мосту; а окна и в верхнем и в нижнем этаже пробиты с речной стороны. Вот сижу я и пряду, а у самой, уж Бог знает почему, все в мыслях угрюмый монах вертится; это должно быть козел мне про него напомнил, да и девица как-то не по-людски была одета. Вдруг слышу наверху крик и что-то тяжелое упало на пол, а окно хлопнуло, словно его растворили. Бросилась я к своему окну, оно как раз под верхним приходится, и вижу перед глазами у меня промелькнуло что-то черное и шлепнулось в воду. И что же бы вы думали это было?-- Привидение, одетое священником! Ночь-то была месячная, я все разглядела. И поплыл он в сторону Cité. Тут у меня руки-ноги задрожали и стала я звать дозорных. Как они вошли, с горяча-то они и не разобрали в чем дело, а как они к тому еще выпимши были, то первым делом меня поколотили. Ну, опосля того, я им все разсказала и мы полезли наверх. Как вошли мы, видим, вся-то моя комнатка залита кровью, капитан лежит на полу и в шею ему воткнут кинжал; а девица прикинулась будто мертвая и козел мечется с перепугу.-- Ну, подумала я тут про себя, будет мне с полом работы на добрые две недели. Ведь кровь-то придется ножом соскабливать. Шутка сказать!-- Офицера унесли и уж так мне его жалко было; и девицу тоже увели, как была, в растерзанном виде... Только постойте, это еще не все. На другой день только что было я собралась за требухою, пошла в стол за ефимком, ан глядь, за место его сухой лист лежит!

Старуха замолкла. Ропот ужаса пробежал в толпе.

-- Этот призрак, этот козел,-- все это отзывает колдовством! заметил один из соседей Гренгуара.-- А сухой-то лист! отозвался другой.-- Дело ясное, вставил третий,-- это колдунья, которая вступила в сношения с угрюмым монахом с целью грабить офицеров.-- Сам Гренгуар склонен был признать всю эту историю правдоподобной и страшной.

-- Свидетельница Фалурдель, с величественным видом проговорил президент суда,-- вы ничего не имеете более показать?

-- Ничего, государь мой, отозвалась старуха,-- разве вот только, что в донесении мой домишко назвали скверной и вонючей лачугой,-- а это уж больно для меня обидно. Оно точно, дома на мосту не княжеские хоромы, потому в них много простого народа живет. А все-таки в них и мясники не брезгуют проживать, -- уж на что народ богатый; и жены у них такия красивые и степенные.

Прокурор, в котором Гренгуар нашел сходство с крокодилом, поднялся с своего места.

-- Довольно! проговорил он.-- Господа судьи, обращаю ваше внимание на то обстоятельство, что на подсудимой был найден кинжал. Женщина Фалурдель, вы принесли с собою тот сухой лист, в который нечистая сила превратила данную вам монету?

-- Да, государь мой, отвечала старуха, -- я его отыскала. Вот он.

Судебный пристав передал сухой лист крокодилу, который мрачно кивнул головою и вручил лист президенту, который в свою очередь передал его прокурору церковного суда. Лист таким образом обошел всю залу.

-- Это лист березы, заметил maître Жак Шармолю, -- что служит новым доказательством колдовства.

Один из советников вмешался с своей стороны в допрос.

-- Свидетельница, начал он,-- два человека вошли вместе с вами в верхнюю коморку: черный человек, который сначала исчез неизвестно куда, а потом у вас на глазах бросился в Сену, в одежде священника,-- и офицер. Который-же из них вручил вам ефимок?

Старуха подумала с минуту и ответила:

-- Офицер.

В толпе пробежал смутный говор.

-- Вот оно что! подумал Гренгуар,-- значит дело-то уж не так верно, как я было думал.

Тут maître Филипп Лёлье, чрезвычайный королевский прокурор, снова заговорил:

-- Я позволю себе напомнить суду показание, которое было записано со слов потерпевшого офицера у одра его болезни; в этом показании потерпевший, упоминая о том, что при встрече с черным незнакомцем у него явилось смутное предположение, не угрюмый-ли это монах, добавляет, что призрак настоятельно убеждал его идти на свиданье с подсудимой; а когда капитан сослался на неимение денег, сказанный призрак дал ему ефимок, которым и была произведена уплата свидетельнице Фалурдель. Из сего явствует, что происхождение ефимка сверхъестественное.

Убедительный довод этот окончательно разсеял все сомнения Гренгуара и остальных скептиков, какие находились среди публики.

-- Все документы предварительного следствия находятся в распоряжении господ судей, добавил королевский прокурор, садясь;-- они могут справиться по этим документам с показаниями капитана Феба де-Шатопера.

При этом имени подсудимая поднялась с своего места. Голова её стала видна из за голов толпы и Гренгуар с ужасом узнал Эсмеральду.

Она была бледна. Волосы её, которые она когда-то так красиво заплетала в косы и украшала монетами, теперь падали в безпорядке. Губы её посинели, на впалые глаза старшно было смотреть. Увы! что с ней сделали за этот месяц!

-- Феб! повторила она растерянно, -- где он? О, вельможные судьи! прежде, чем убить меня, из жалости скажите, жив-ли он?

-- Молчи, женщина! проговорил президент.-- Это не наше дело.

-- О, сжальтесь! скажите, жив-ли он? повторила она, складывая с молящим выражением свои чудные руки. И при этом послышалось позвякивание цепей вдоль её платья.

-- Так знайте-же, сухо ответил прокурор, -- он умирает. Довольны вы теперь?

Несчастная упала на свою скамью, без голоса, без слез, бледная, как восковая статуя.

Президент наклонился к человеку, сидевшему на скамье у его ног; на голове у этого человека была шитая золотом шапка, на шее -- золотая цепь. Одет он был в длинное, черное платье и в руке держал жезл.

-- Пристав, сказал ему президент, введите другую подсудимую.

Все взгляды обратились к небольшой двери, которая отворилась и сердце Гренгуара сильно забилось, когда в эту дверь вошла красивая козочка с вызолоченными рогами и копытами. Изящное животное с минуту простояло в нерешимости на пороге, вытянув шею, как будто оно стояло на краю скалы и имело перед собою простор целого горизонта. Вдруг коза заметила цыганку; перепрыгнув через стол и через голову секретаря, она в два скачка очутилась у ног своей госпожи; тут она стала грациозно к ней ластиться, как-бы вымаливая себе слово привета или ласку. Но подсудимая сидела попрежнему неподвижно и даже бедная Джали не могла добиться от неё ни одного взгляда.

-- Э, да это та самая скверная тварь, с которой она ко мне приходила! воскликнула старуха Фалурдель,-- я их обеих узнала!

Тут в дело опять вмешался Жак Шармолю.

-- Если господам судьям будет угодно, мы теперь приступим. к допросу козы.

Действительно, вторая подсудимая была ни кто иная, как Джали. В те времена было самым обыкновенным делом видеть животных в роли подсудимых по обвинению в колдовстве. Так, между прочим, в отчетах парижского прево за 1766 г. можно встретить любопытные данные об издержках по процессу Жилье Сулара и его свиньи, казненных за совершенные ими злод е яния в Корбейл е . В этом отчете перечислены все расходы до мельчайших подробностей: и стоимость ямы, вырытой для свиньи, и пятьсот штук хвороста, и три пинты вина и хлеб, из которых состоял завтрак осужденного, братски разделявшийся, по обычаю, с палачом; не позабыты также расходы на караул и прокормление свиньи в течении одиннадцати дней, что обошлось по восьми денье в день. Иногда правосудие простирало свою карающую руку даже за пределы животного царства. Так, капитулярии Карла Великого и Людовика Доброго грозят строгими наказаниями огненным привидениям, которые дерзнут появляться в воздухе.

Прежде чем приступить к допросу козы, прокурор церковного суда воскликнул:

-- Если злой дух, вселившийся в сию козу и сопротивлявшийся доселе всем произнесенным над ним заклинаниям, будет упорствовать в своих злокозненных проделках и пугать ими суд, то мы предупреждаем его, что будем вынуждены прибегнуть против него к наказанию виселицей или костром.

У Гренгуара мороз пробежал по коже. Шармолю взял со стола бубен цыганки и, поднесши его козе известным образом, спросил: "который час!"

Коза посмотрела на него умным взглядом, приподняла переднюю ногу и семь раз ударила по полу. Было действительно семь часов. Трепет ужаса пробежал среди толпы. Гренгуар не выдержал.

-- Она погубит себя! проговорил он громко.-- Разве вы не видите, что она сама не понимает, что делает?

-- Эй, вы, чернь, на том конце залы, -- молчать! сердито прикрикнул пристав.

Жак Шармолю, продолжая орудовать бубном, заставил козу ответить на вопрос о том, какое сегодня число, который месяц идет и проделать разные другие штуки, уже знакомые читателю. Вследствие странного оптического обмана, присущого судебным заседаниям, те самые зрители, которые, быть может, не раз рукоплескали невинным проделкам Джали на перекрестках, теперь, под сводами судебной залы приходили в ужас от этих самых проделок. Всем казалось теперь несомненным, что в козе сидит сам диавол.

Еще более содрогнулась вся публика, когда прокурор высыпал на пол содержимое кожаного мешка, висевшого на шее у Джали и наполненного подвижными буквами, из которых коза начала складывать роковое имя: "Феб". Тут уже никакого сомнения не могло оставаться в чародействах, жертвою которых пал капитан, и цыганка, эта очаровательная плясунья, столько раз восхищавшая прохожих своей грацией, преобразилась в глазах всех в страшную ведьму.

А она, между тем, не подавала ни малейшого признака жизни. Грациозные движения Джали, угрозы судей, глухия проклятия, слышавшияся в толпе, -- все это для неё как будто не существовало.

Чтобы заставить ее очнуться, солдат, поставленный возле неё, должен был грубо встряхнуть ее за плечо, а президент -- торжественно возвысить голос.

-- Девица, начал президент,-- ты принадлежишь к цыганскому племени, искони занимающемуся чародействами. В ночь на 29-е число истекшого марта месяца, ты, в сообществе с заколдованной козою, привлеченною к настоящему делу, ранила и заколола кинжалом, при содействии сил преисподней и с помощью чар и волхвований, капитана королевских стрелков, Феба де-Шатопера. Упорствуешь ли ты в отрицании своей виновности?

-- О ужас! воскликнула молодая девушка, закрывая лицо ру. ками.-- Мой Феб! О, да ведь это целый ад!

-- Упорствуешь ли ты в отрицании своей виновности? холодно переспросил президент.

-- Как же мне не отрицать ее? крикнула цыганка страшным голосом. Она встала и глаза её засверкали.

Президент продолжал невозмутимо: -- В таком случае, как же ты объясняешь те факты, коими ты изобличаешься в преступлении?

Она отвечала прерывающимся голосом:

-- Я уже сказала. Я ничего не знаю. Сделал это священник,-- я не знаю его имени, -- какой-то адский священник, который меня давно преследует.

-- Так, проговорил судья. Дело ясное,-- это угрюмый монах.

-- О господа судьи! сжальтесь! Ведь я простая бедная девушка...

-- И цыганка, добавил судья.

Тут maître Жак Шармолю заговорил своим ласковым голосом:

-- В виду прискорбного упорства подсудимой, я требую, чтобы она была подвергнута пытке.

-- Суд с своей стороны согласен, отвечал президент.

Несчастная девушка вся затрепетала. Она, однако, встала по приказанию карауливших ее солдат и довольно твердыми шагами направилась, предшествуемая прокурором Шармолю и священниками консистории, между двух рядов аллебард, к небольшой боковой двери, которая быстро растворилась и так же быстро захлопнулась за нею. Опечаленному Гренгуару эта дверь показалась пастью какого-то чудовища, поглотившею Эсмеральду.

Когда она исчезла, в зале раздалось печальное блеянье. То коза оплакивала по своему свою госпожу.

Заседание было приостановлено. На замечание одного советника, что господа судьи утомились и что дожидаться окончание пытки будет слишком долго, президент суда возразил, что судья должен уметь жертвовать собою, когда речь идет об исполнении долга.

-- Ведь этакая подлая и неприятная девчонка! проворчал один старый судья.-- Доводит себя до пытки в такое время, когда добрым людям ужинать пора!