Книга седьмая. VIII. Польза оконъ, выходящихъ на рѣку

Клод Фролло (читатель, который обладает большею сообразительностью, чем Феб, с самого начала, конечно, догадался, что угрюмый монах был не кто иной, как архидиакон) -- Клод Фролло несколько минут ощупью осваивался с темною норою, в которой запер его Феб. То был один из тех чуланов, которые архитекторы иногда оставляют в точке соединения между кровлею и стеною, ее поддерживающею. Вертикальный разрез этой собачьей конуры, как ее удачно назвал Феб, дал-бы форму треугольника. В конуре не было ни малейшого подобия окна, а наклон крыши не позволил человеку стать во весь рост. Клод присел на корточки среди пыли и обломков штукатурки, которые с треском раздавились под тяжестью его тела. Голова у него горела, как в огне; пошарив вокруг себя руками, он нашел на полу кусок разбитого стекла, который приложил себе ко лбу; холод стекла доставил ему некоторое облегчение.

Что происходило в эту минуту в потемках души архидиакона? Про то ведал только Бог, да он сам.

В каком роковом порядке располагались в его уме Эсмеральда, Феб, Жак Шармолю, младший брат, которого он так нежно любил и которого он бросил в уличной грязи, на произвол судьбы,-- его священническая ряса, быть может, даже и доброе имя, которым он не побоялся рискнуть в притоне какой-то старой сводни, -- словом все образы и события этого дня? Этого я не могу сказать. Достоверно одно только, что все эти представления сочетались в его уме в нечто ужасное.

Он ждал уже около четверти часа. Ему казалось, что он состарелся на целые сто лет. Вдруг он услышал, что перекладины лестницы трещат: кто-то по ним поднимался. Трап в полу верхней коморки открылся, показался свет. В полусгнившей двери чулана, где сидел, притаившись, Клод Фролло, была довольно широкая щель; он прижался к ней лицом. Таким образом он мог видеть все, что происходит в соседней коморке. Из отверстия трапа прежде всего показалась старуха с кошачьим лицом; она держала лампу в руке. за ней следовал Феб, покручивавший ус; наконец показался и третий образ,-- грациозный и прекрасный образ Эсмеральды. Священнику показалось, что она выростает из земли, точно чудное, ослепительное видение. Он задрожал, в глазах у него помутилось, кровь забила в его артериях как молот, в ушах у него стоял звон и все вокруг него кружилось. На несколько минут он утратил способность видеть и слышать то, что возле него происходило.

Когда он пришел в себя, капитан и Эсмеральда были уже одни. Они сидели на деревянном сундуке, рядом с лампой, при свете которой архидиакон мог отчетливо видеть эти два молодые образа и жалкое ложе, стоявшее в глубине коморки.

Возле этого ложа находилось окно, в разбитые стекла которого, напоминавшия собою паутину, попорченную дождем, можно было разглядеть клочок неба и луну, мягко покоившуюся на облаках, точно на пуховой постели.

Лицо молодой девушки так и пылало; она сидела вся смущенная и трепещущая, опустив свои длинные ресницы на зардевшияся щеки. Но зато капитан, на которого она не смела поднять глаз так и сиял. Машинально и с очаровательною неловкостью водила она пальцем по сундуку, вычерчивая какия-то безсвязные линии, и следила глазами за движением своего пальца. Ног её не было видно, так как на них улеглась коза, свернувшись клубочком.

Капитан был одет с большими претензиями. Ворот и рукава его мундира были расшиты золотом, что в то время считалось верхом щегольства.

Клоду не малого труда стоило разслышать их разговор сквозь бурное клокотанье собственной крови, стучавшей ему в виски.

(Разговор влюбленных обыкновенно не отличается большой содержательностью: это не более, не менее как повторение на все лады коротенькой фразы: "я вас люблю". Для равнодушных слушателей такая музыкальная фраза звучит бедно и голо, если она не украшена какими нибудь фиоритурами. Но Клод Фролло не был равнодушным слушателем).

-- Ах, говорила молодая девушка, не поднимая глаз,-- не презирайте меня, господин Феб! Я чувствую, что то, что я делаю, дурно.

-- Презирать вас, моя красотка? отвечал офицер в тоне высшей и самой изящной галантерейности,-- презирать вас, чорт возьми! Да за что же?

-- За то, что я пошла на ваш зов.

-- О, что до этого касается, моя прелесть, то мы с вами совсем розно смотрим на вещи. Мне следовало бы вас не презирать, а ненавидеть.

Молодая девушка посмотрела на него с испугом.

-- Ненавидеть! Но что же я такое сделала?

-- А то, что вы слишком долго заставляли себя упрашивать.

-- Увы! пробормотала она,-- это, видите ли, потому, что я нарушаю данный обет... Мне теперь не найти более своих родных... Талисман потеряет свою силу. Но что мне за дело! На что мне теперь отец и мать?

И, говоря это, она пристально глядела на капитана своими большими черными глазами, в которых стояли слезы умиления и радости.

-- Хоть убейте меня, не понимаю, что вы хотите сказать, воскликнул Феб.

Эсмеральда немного помолчала, затем из глаз у неё выкатилась слеза, из уст вырвался вздох и она проговорила:

-- О мой господин, я вас люблю!

Девушку эту окружала такая атмосфера целомудрия, нравственное обаяние её было так сильно, что капитан чувствовал себя не совсем ловко в её присутствии. Однако, последняя её фраза придала ему смелости.

-- Ты меня любишь! повторил он с восторгом, и тотчас же обхватил девушку за талию. Он давно уж дожидался удобного случая это сделать.

Священник видел, как он ее обнял, -- и ощупал пальцем острие кинжала, который был у него спрятан на груди.

-- Феб, продолжала цыганка, тихонько высвобождаясь из цепких объятий капитана,-- ты добр, ты великодушен, ты прекрасен собою. Ты освободил меня из рук злодеев, меня, бедную, ничтожную цыганку! Давно уже мечтала я об офицере, который спас бы мне жизнь. Это я о тебе мечтала, мой Феб, еще прежде, чем узнала тебя! Герой моей мечты был, подобно тебе, одет в блестящий мундир, со шпагою на боку, и смотрел так же гордо, как и ты. Тебя зовут Фебом; это чудное имя. Мне нравится твое имя, правится твоя шпага. Вынь-ка ее, Феб, чтобы мне ее разсмотреть получше.

-- Дитя! проговорил капитан и, улыбаясь, вынул шпагу из ножон.

Цыганка осмотрела лезвие и рукоятку, долгое время с восхитительным любопытством всматривалась в буквы, вырезанные на эфесе, затем поцеловала шпагу и проговорила, обращаясь к ней: п Ты шпага храброго витязя. Я люблю своего капитана".

Феб воспользовался этим случаем, чтобы напечатлеть на склоненной шее девушки поцелуй, заставивший ее быстро поднять голову, при чем лицо её зарделось, как маков цвет. Священник заскрежетал зубами в своих потемках.

-- Феб, продолжала цыганка,-- дай мне наговориться с тобою! Пройдись-ка немного по комнате, чтоб я видела тебя во весь рост и слышала звон твоих шпор. Какой ты красавец!

Капитан в угоду ей поднялся с своего места, журя ее с самодовольной улыбкой.

-- Какое же ты дитя, как я посмотрю! А кстати, моя радость, ты еще ни разу не видала меня в парадном мундире?

-- Увы, нет! отвечала она.

-- Вот-бы ты посмотрела! Уж точно есть чем полюбоваться!

Феб снова уселся возле неё, но гораздо ближе, чем прежде.

-- Послушай, милая...

Цыганка несколько раз слегка хлопнула его своей хорошенькой ручкой по губам, и в этом ребяческом движении была бездна резвой и веселой грации.

-- Нет, нет, я тебя слушать не хочу. Скажи мне, любишь-ли ты меня? Я хочу, чтоб ты мне сказал, точно-ли ты меня любишь.

-- Люблю-ли я тебя, ангел души моей! воскликнул капитан, опускаясь на одно колено.-- Да я весь твой, и душою и телом; кровь моя, жизнь моя, -- все принадлежит тебе. Я никогда никого не любил кроме тебя.

Капитану так часто случалось повторять эту фразу при подобных-же обстоятельствах, что он проговорил ее, не переводя дух и не сбившись ни в одном слове. При этом страстном объяснении, цыганка подняла к грязному потолку, заменявшему небо, взгляд, полный неземного блаженства. "О, проговорила она, -- как хорошо было-бы умереть в такую минуту!" Феб, с своей стороны, нашел, что в такую минуту гораздо лучше сорвать у неё еще один контрабандный поцелуй, который новыми пытками отозвался в сердце злополучного архидиакона, видевшого его из своего чулана.

-- Умереть? повторил влюбленный капитан,-- что ты говоришь про смерть, мой ангел? Теперь-то и надо жить, иначе Юпитер был бы совсем плохим шутником. Умереть в самом начале такого благополучия... Клянусь рогами сатаны! Вот-бы разодолжила судьба!.. Нет, о таких пустяках нечего и говорить... Послушай-ка, моя милая Симилар... Эсменард... Извини, пожалуйста! Но у тебя такое нехристианское имя, что я никак не могу его запомнить. Ну, вот, что хочешь, не идет оно у меня с языка.

-- Боже мой! проговорила бедная девушка,-- а я то думала, что мое имя тем и хорошо, что необыкновенно! Но если оно тебе не нравится, я бы лучше желала, чтобы меня назвали каким ни на есть мужицким именем.

-- Ну, полно, полно, милочка! Плакать-то о таких пустяках не стоит. Все дело в привычке. Когда я выучу твое имя наизусть, все пойдет как по маслу. Так послушай-же, милая Симилас: я тебя обожаю. Ей-богу! Я так тебя люблю, что просто даже удивительно! И я знаю одну особу, которая готова лопнуть со злости...

-- Кто она такая? перебила его молодая девушка, в которой шевельнулось движение ревности.

-- А тебе что за дело? отвечал Феб.-- Скажи, любишь-ли ты меня?

-- О!.. могла она только ответить.

-- Ну, вот, и прекрасно. А до чего я тебя люблю, ты это увидит. Да пускай этот чорт Нептун проколет меня своим трезубцем, если я не сделаю тебя счастливейшей из женщин! Мы наймем себе где нибудь хорошенькую, укромную комнатку. Я буду водить своих стрелков под твоими окнами. Они все -- конные и за пояс заткнут тех, которыми командует капитан Миньон. Я буду брать тебя с собою на большие смотры, что бывают в Рюлли. Это, я тебе скажу, удивительная штука; представь себе:-- восемьдесят тысяч человек вооруженных; тридцать тысяч белых попон и камзолов. И тут-же значки всех семидесяти пяти цехов, знамена парламента, счетной палаты, казначейства, монетного двора, -- ну, словом, такой парад, что отойди, да мало. Потом я свожу тебя посмотреть королевских львов, -- это звери такие есть. Все женщины большие охотницы до этих вещей.

Пока он говорил, молодая девушка, погруженная в свои радужные мысли, мечтала под звук его голоса, не вслушиваясь в смысл его слов.

-- О, ты будешь счастлива! продолжал капитан и в то же время осторожно разстегнул пряжку её пояса.

-- Что ты делаешь? поспешно воскликнула цыганка. Этот переход капитана от слов к делу заставил ее очнуться от задумчивости.

-- Да ничего, отвечал Феб.-- Только вот я хотел сказать,-- надо тебе будет оставить этот сумасбродный уличный наряд и заменить его чем нибудь другим, когда ты будешь выходить со мною.

-- Когда я буду выходить с тобою, мой Феб! проговорила девушка с оттенком страстной нежности.

И она снова погрузилась в раздумье.

Капитан, ободряемый её кроткою покорностью, взял ее за талью. Она не сопротивлялась. Тогда он принялся бережно расшнуровывать корсаж бедной девушки и при этом так раздвинул её шемизетку, что архидиакон, задыхаясь, увидел, как из-под тонкого покрова выглянуло обнаженное плечо цыганки, напоминавшее своею круглою формою и золотисто-смуглым цветом кожи -- луну, когда она встает, вся багровая, в тумане горизонта.

Молодая девушка не оказывала Фебу никакого сопротивления; она, повидимому, не замечала, что он делает. Взгляд капитана загорался и становился все смелее.

Вдруг она обернулась к нему.

-- Феб, проговорила она с выражением безконечной любви, научи меня твоей вере!

-- Моей вере! воскликнул капитан, расхохотавшись.-- Это я-то должен учить тебя своей вере?! Да на какого шута тебе это понадобилось?

-- Чтоб нам можно было жениться, отвечала она.

На лице капитана изобразилась смесь изумления, презрения, безпечности и сладострастия.

-- Вот-те на! проговорил он.-- Какая тут женитьба?

Цыганка побледнела и голова её печально поникла на грудь.

-- Полно, моя прелесть, нежно продолжал капитан,-- выбрось эти сумасбродные мысли из головы. Велика важность -- брак! Неужто же люди меньше любят друг друга от того, что патер не пробормотал над ними свою латынь?

И, говоря это, он придавал своему голосу самую мягкую интонацию, какую только мог; а сам тем временем совсем близко придвинулся к цыганке и снова обнял рукою её тонкую и гибкую талию. Взгляд его разгорался все более и более и по всему било видно, что для капитана Феба приближается одна из тех минут, когда сам Юпитер начинает так дурить, что добряк Гомер вынужден бывает призвать к себе на помощь облако.

Клод все это видел. Дверь чулана была сколочена из гнилых барочных досок, которые так разселись, что между ними образовались широкие щели, свободно пропускавшия взгляд архидиакона, похожий на взгляд хищной птицы. Смуглого и широкоплечого священника, который до сих пор оставался обреченным на строгую девственность монастыря, бросало то в жар, то в холод от этой ночной сцены, дышавшей любовью и негою. При виде этой молодой, красивой девушки, очутившейся полураздетой во власти смелого юноши, вся кровь в его жилах превращалась в растопленный свинец. С ним творилось что-то необычайное. Взгляд его с какою-то смесью ревности и нечистого вожделения останавливался на подробностях, раскрывавшихся перед ним, по мере того, как отшпиливались булавки. Тот, кто мог бы видеть в эту минуту лицо несчастного, прижатое к гнилым доскам, подумал бы, что видит перед собою лицо тигра, смотрящого из своей клетки, как шакал терзает газель. Его черные зрачки(светились как угли в дверной щели.

Вдруг Феб быстрым движением сдернул шемизетку молодой девушки. Бедная цыганка, которая все это время сидела бледная и задумчивая, вздрогнула, точно ее внезапно разбудили от сна. Она поспешно отодвинулась от офицера и, взглянув на свои обнаженные плечи, остановилась, вся красная и сконфуженная; от стыда она не могла выговорить ни слова и только скрестила обе руки на груди, чтоб прикрыть по возможности свою наготу. Если-бы не огонь, горевший в её глазах, то безмолвную и неподвижную фигуру её можно-бы было принять за статую целомудрия. Глаза её оставались опущенными.

Между тем, движение капитана раскрыло мешочек с талисманом, который она носила на груди.

-- Что это такое? спросил капитан, пользуясь этим предлогом, чтобы подойти поближе к красавице, которую он спугнул.

-- Не прикасайтесь к этому! воскликнула она.-- Это мой хранитель. Он поможет мне найти мое семейство, если только я сама останусь достойна такого счастия. О, оставьте меня, господин капитан. Матушка, милая матушка! Где ты? Приди ко мне на помощь! Пощадите меня, господин Феб, отдайте мне мою шемизетку!

Феб попятился назад и проговорил холодно:

-- О, сударыня! Теперь я отлично вижу, что вы меня не любите.

-- Я его не люблю! воскликнула бедная девушка и в ту-же минуту повисла на шее капитана, которого усадила возле себя.-- Это я-то тебя не люблю, мой Феб! О, злой! Ты это нарочно говоришь, чтоб терзать мне сердце. Так на-же, возьми меня, возьми все, делай из меня что хочешь, я твоя. И что мне до амулетки? На что мне мать? Ты для меня мать, потому что я тебя люблю. Феб, ненаглядный мой Феб! видишь-ли ты меня? Это я, взгляни на меня! Это та самая девчонка, которую ты по своей доброте не оттолкнул. Она сама к тебе пришла, сама отдается тебе. Моя душа, моя жизнь, мое тело -- все это ваша собственность, о, мой капитан! Ну что-жь, если ты не хочешь жениться, и не надо жениться! И в самом деле, что я такое?-- Презренная уличная девчонка. А ты, мой Феб,-- ты дворянин! Нечего сказать, куда как пристало уличной плясунье выходить замуж за офицера! И что я за безумная была! Нет, нет, Феб! я буду твоей любовницей, твоей забавой, твоим наслаждением, если тебе будет угодно,-- ну, словом, твоей вещью. Ведь я для этого только и создана. Пускай я буду запятнана, обезчещена, всеми презираема, что за беда?! Я буду любима тобою. Я буду самою гордою и счастливою женщиною в мире. А когда состареюсь или подурнею, Феб, -- когда я уже не буду годиться вам в любовницы, благородный рыцарь,-- вы дозволите мне остаться при вас, чтобы служить вам. Другия будут вышивать вам шарфы, а я, ваша служанка, буду их беречь. Вы мне дозволите оттачивать ваши шпоры, чистить ваш камзол, стирать пыль с ваших сапогов. Неправда-ли, мой Феб, ты из сострадания не запретишь мне это? А пока, бери меня! Слушай, Феб, я вся принадлежу тебе, только люби меня. нам, цыганкам, только это и нужно: воздух, да любовь.

И, говоря это, она обвивала шею офицера руками. Она смотрела на него снизу вверх молящими глазами, полными слез, и улыбалась сквозь слезы чудной улыбкой. Её нежная грудь соприкасалась с сукном и с жесткими вышивками его мундира. Её полуобнаженное тело изгибалось у него на коленях. Капитан в опьянении прижался горячими губами к её дивному смуглому плечу. Молодая девушка, запрокинувшись и блуждая взглядом по потолку, замирала и трепетала под этим поцелуем.

Вдруг над головою Феба она увидела другую голову, с помертвевшим, зеленым, искаженным судорогою лицом и со взглядом грешника, мучающагося в аду. Рядом с этою головою она увидела руку, державшую кинжал. То был архидиакон. Он выломал дверь и одним скачком очутился в коморке. Феб не мог его видеть. Молодую девушку это страшное видение повергло в какое-то оцепенение: недвижная, вся похолодевшая, немая, она напоминала собою птичку, которая, подняв глаза, вдруг увидела бы перед собою круглые глаза коршуна, уставленные на её гнездо.

У неё не хватило даже сил вскрикнуть. Она видела, как кинжал опустился на Феба, и снова поднялся, весь дымящийся.

-- Проклятье! воскликнул капитан и упал навзничь.

Она потеряла сознание.

Но в ту самую минуту, когда веки её смыкались и все ощущение исчезали для неё в каком-то тумане, ей показалось, что к губам её прикоснулось что-то огненное, поцелуй, который жог сильнее, чем раскаленное железо палача.

Когда она очнулась, она увидела себя окруженною солдатами ночной стражи. Окровавленного капитана куда-то уносили. Священник исчез. Окно в глубине комнаты было раскрыто настеж. Солдаты подбирали какой-то плащ, думая, что он принадлежит офицеру, и она слышала, как вокруг неё говорили:

-- Это колдунья заколола капитана.