Книга седьмая. VII. Угрюмый монахъ

Знаменитый кабачек "Яблоко Евы" находился в университетском квартале, на углу улиц Рондель и Батопье. Кабак помещался в нижнем этаже и состоял из довольно просторной комнаты с низким сводом, который в средине поддерживался толстым деревянным столбом, выкрашенным в желтую краску; комната эта вся была заставлена столами, по стенам на гвоздях висели блестящия жестяные кружки; в этом-то помещении с утра до ночи толклась толпа посетителей, утолявших свою жажду, и женщин легкого поведенья; в кабаке было окно, выходившее на улицу, у двери вилась виноградная лоза, а над дверью красовался скрыпучий железный лист, на котором была изображена женщина с яблоком; железный лист этот, заржавевший от дождя и вечно раскачиваемый ветром на гвозде, к которому он был прикреплен, представлял из себя нечто в роде флюгера, свесившагося на улицу. Это-то и была вывеска.

Наступала ночь; на перекрестке была тьма кромешная. Только кабак с зажженными в нем многочисленными свечами, пылал во мраке точно кузнечный горн; на улицу доносился сквозь разбитые стекла звон стаканов, крики пирующих, крепкия словца и перебранка. Из за отпотевших стекол окна, выходившого на улицу, смутно виднелись фигуры посетителей, толкавшихся внутри кабака, и от времени до времени из толпы этой доносился громкий взрыв смеха. Прохожие, торопившиеся по своим делам, шли, не заглядывая, мимо этого шумливого окна. Лишь изредка какой нибудь оборванный мальчишка поднимался на цыпочках до нижней части окна и выкрикивал, в назидание пирующих, старинную насмешливую прибаутку, которою в то время было принято дразнить пьяниц: "Aux Houls, saouls, saouls, saouls!" {Собственно говоря безсмыслица, построеннвя на простом созвучии двух слов saoul соответствуют русскому выражению: пьяный как стелька. Прим. пер. }

Между тем, перед шумной таверной с невозмутимым терпеньем расхаживал какой-то человек и заглядывал безпрестанно в окно; он ходил взад и вперед, как часовой перед будкой, не делая ни шагу за пределы отмеренного пространства. На нем был плащ, в который он укутался так, что нижней половины его лица не было видно. Этот плащ был только что куплен им у торговца старым платьем, лавченка которого находилась недалеко от кабака; вероятно, он прозяб на холоду мартовского вечера, а может быть и желал скрыть свою нижнюю одежду. От времени до времени он останавливался перед мутным стеклом окна, забранного еще вдобавок свинцовой решеткой, прислушивался, вглядывался и стучал о землю ногою.

Наконец дверь кабака отворилась. Этого только, повидимому, наш незнакомец и дожидался. На улицу вышли два человека; луч света, вырвавшийся из отворенной двери, упал на минуту багровым отблеском на их веселые лица. Незнакомец в плаще отошел на другую сторону улицы и занял наблюдательный пункт под навесом на крыльце одного дома.

-- Гром и молния! проговорил один из вышедших из кабака. Сейчас пробьет семь часов, а ведь это -- час моего свиданья.

-- Я вам говорю, пробормотал его товарищ, с трудом ворочая языком,-- что я не живу на улице Скверных Слов, indignus qui inter mala verba habitat,-- я квартирую на улице Жана-Доброго-Хлеба, in vico Johannis-Pain mollet. А если вы мне не верите, то значит вы более рогатая скотина, чем сам носорог. Каждому известно, что кто раз сел верхом на медведя, тот уже ни в жизнь ничего не боится. Но у вас ведь нос все больше вынюхивает, не пахнет-ли где сладеньким.

-- Жеган, друг мой, вы пьяны, останавливал говорившого его спутник. Но тот отвечал пошатываясь:-- Можете говорить все, что вам угодно, Феб, но уже давно доказано, что у Платона был профиль лягавой собаки.

Читатель, конечно, узнал наших двух друзей, капитана и школяра. Должно полагать, что человек, карауливший их в темноте, тоже узнал их, так как он медленно последовал за удалявшейся парочкой, описывавшей самые причудливые ломанные линии на ходу благодаря Жегану, который увлекал за собою и Феба; что касается последнего, то он, как человек привычный к вину, твердо держался на ногах и сохранял полное хладнокровие. Внимательно прислушиваясь к тому, что они говорили, незнакомец в плаще мог уловить целиком нижеследующий интересный разговор:

-- Чорт возьми! Да постарайтесь же идти прямо, господин бакалавр. Вы знаете, что мне необходимо вас оставить. Уже семь часов, а у меня назначено свидание с женщиной.

-- Отстаньте от меня, сделайте милость! Я вижу вон там звезды и огненные копья. А вы -- ни дать, ни взять, похожи на Дамартенский замок, который покатывается со смеху.

-- Клянусь бородавками моей бабушки, Жеган!-- вы несете невообразимый вздор. А кстати, Жеган, не осталось-ли у вас сколько нибудь деньжонок?

-- Уверяю вас, господин ректор, тут нет никакой ошибки: маленькая бойня -- parva boucher иа, -- как же иначе перевести?

-- Жеган, друг мой Жеган! Ведь вам известно, что я назначил свиданье этой девчонке за мостом св. Михаила, что я не могу с ней видеться иначе, как у старухи Фалурдель, и что надо будет заплатить за комнату. Старая карга с седою бородой мне в кредит не поверит. Жеган! Скажите, сделайте милость: неужто мы пропили все деньги патера? Неужели и одного су не осталось?

-- Когда человек сознает, что с пользою провел остальные часы дня, эта мысль служит наилучшею приправою для вкушаемых им яств.

-- Чтоб тебя разорвало! Перестанешь-ли ты вздор молоть? Отвечай-же, Жеган, чорт ты этакий!-- остались у тебя деньги, или нет? Давай мне их сюда, не то,-- ну вот же, ей Богу,-- сам тебя обыщу, хоть бы ты был покрыт проказой, как Иов, или паршив как Цезарь!

-- Милостивый государь! Улица Галваш -- это та улица, один конец которой выходит на улицу Ла Верери, а другой -- на улицу Тиксерандри.

-- Ну да, голубчик Жеган, ну да, дружище! Улица Галваш -- все это прекрасно. Но, ради Бога, постарайся прийти в себя. Пойми: мне нужен один парижский су, и это -- не позже семи часов.

-- Тс! Прошу выслушать куплет:

Qand les rats mangeront les chats,

Le roi sera seigneur d'Arras;

Quand la mer, qui est grande et lée

Sera à la Saint-Jean gelée,

On verra par dessus la glace

Sortir ceux d'Arras de leur place. *)

*) Когда крысы начнут есть котов, -- тогда король будет владыкою Арраса; когда море-океан замерзнет в Иванов день,-- тогда граждане Арраса выйдут по льду из своей твердыни". Аррас -- главный город теперешнего департамента Па-де-Кале и бывшая столица провинции Артуа. Местность эта в течении средних веков несколько раз переходила от Франции к Фландрии и обратно. В ту эпоху, к которой относится разсказ, она, как составная часть владений Бургундского герцогства, была предметом спора между Максимилианом Австрийским, женатым на дочери последнего из бургундских герцогов, Карла Смелого, и Людовиком XI, стремившимся присоединить к французским владениям возможно большую часть богатого наследства умершого герцога. Аррас был занят войсками Людовика XI в 1477 г. В Аррасе же был подписан договор, долженствовавший положить конец этой борьбе через бракосочетание дофина с Маргаритою Фландрскою, или Бургундскою, дочерью Максимилиана. Брак этот, однакоже, впоследствии разстроился и Аррас вместе с провинцией, главным городом которой он был, вскоре уосле смерти Людовика XI отошел к австрийскому дому, за которым и оставался до 1640 г. Таким образом, куплет, распеваемый пьяным Жсгапом, относился к тогдашней политической здобе дня. Прим. пер.

-- Так ладно же, антихристов школяр! Чтоб тебе удавиться в кишках твоей матери! воскликнул Феб и грубо толкнул пьяного школяра, который скользнул вдоль стены и как куль упал на мостовую. Однакоже, движимый остатком того братского сострадания, которое никогда не покидает совсем сердце пьяниц, Феб передвинул Жегана ногою так, что школяр очутился на одной из тех постелей, которые на счастье бедняка всегда готовы к его услугам у любой из тротуарных тумб города Парижа и которые богачи презрительно называют кучами мусора. Капитан поправил голову Жегана, придав ей наклонное положение на изголовьи из капустных кочерыжек, и тотчас наш школяр захрапел самым великолепным басом. Досада однако же не вполне угасла в сердце капитана. "Тем хуже для тебя, если мусорщик подберет тебя в свою тележку вместе с нечистотами!" проворчал он, обращаясь к безчувственному телу своего приятеля, и удалился.

Незнакомец в плаще, переставший следить за ним, простоял с минуту над спящим юношей, как бы в нерешимости, но за тем, испустив глубокий вздох, удалился в свою очередь в ту сторону, куда ушел капитан.

Мы последуем их примеру и, оставив Жегана спать под благосклонными взорами звезд, пойдем за капитаном и незнакомцем в плаще.

Выбравшись на улицу Сен-Андре-Дезарк, капитан Феб заметил, что кто-то следит за ним. Обернувшись случайно, он увидел нечто в роде тени, кравшейся вдоль стен. Он остановился -- остановилась и тень. Он пошел далее,-- и тень тронулась за ним. Обстоятельство это не особенно его встревожило.-- А пускай себе следит! подумал он про себя, ведь с меня поживиться нечем.

Перед Отенским училищем он остановился. В этом самом училище он получил обрывки того, что он называл своим образованьем, и по старой школьнической привычке он никогда не мог пройти мимо фасада этого здания, не нанесши статуе кардинала Пьера Бертрана, стоявшей у входа, того оскорбления, на которое так горько сетует Приап в сатире Горация: "Olim truncus eram ficulnus. Благодаря его стараниям, надпись на пьедестале: "Eduensis episcopus" почти совсем уже сгладилась. Верный своему обычаю, он остановился и на этот раз. На улице не было ни души. Вдруг, в ту минуту, когда он приводил в порядок свой туалет, он увидел, что тень приближается к нему медленными шагами, до того медленными, что он имел полное время разглядеть, что она окутана в плащ, а на голове у неё шляпа. Подойдя к нему, тень остановилась, неподвижная, как сама статуя кардинала Бертрана. Феб почувствовал на себе пристальный взгляд двух глаз, искрившихся тем особенным светом, который издают глаза кошки в темноте.

Капитан не был трусом и не смутился бы при встрече с вором, вооруженным кистенем. Но эта ходячая статуя, этот окаменелый человек павели на него холодный ужас. В то время ходила по городу легенда о каком-то угрюмом монахе, который будто бы показывался по ночам на улицах Парижа. Разсказы эти смутно припомнились Фебу. Он несколько минут простоял в безмолвном оцепепепии, наконец нарушил молчание, проговорив с принужденным смехом:

-- Милостивый государь, если вы, как я надеюсь, вор, то вы в настоящую минуту поступаете не умнее цапли, которая вздумала бы долбить ореховую скорлупу. Ведь, я, почтеннейший, не более, как прогоревший дворянчик -- с меня взятки гладки. Уж лучше обратитесь вот сюда, рядом; в этом училище есть часовня, а в часовне много серебряной утвари.

Рука призрака высвободилась из-под плаща и опустилась на руку Феба, которую она сжала с силою орлиных когтей. Призрак заговорил.

-- Капитан Феб де-Шатонер!

-- Как, чорт возьми! воскликнул Феб,-- вы знаете мое имя?

-- Я не только знаю ваше имя, отвечал своим гробовым голосом незнакомец в плаще, но знаю и то, что у вас на нынешний вечер назначено свиданье.

-- Это правда, проговорил озадаченный Феб.

-- Свиданье назначено в семь часов.

-- Да, до него осталось четверть часа.

-- У старухи Фалурдель.

-- Совершенно верно.

-- Что живет у моста св. Михаила.

-- Именно, у моста св. Архангела Михаила.

-- Нечестивец! проворчал сквозь зубы незнакомец,-- Свиданье у вас с женщиной.

-- Confiteor.

-- И ее зовут...

-- Эсмеральдой, бойко подсказал Феб. Вся его безпечность мало по малу вернулась к нему.

При этом имени когти призрака неистово тряхнули Феба за руку.

-- Капитан Феб де-Шатонер, ты лжешь!

Тот, кто мог бы видеть, как вспыхнуло при этом лицо капитана, как он отскочил назад, так стремительно, что призраку пришлось выпустить его руку -- кто мог бы видеть, каким гордым движением он схватился за рукоятку своей шпаги и с какою угрюмою невозмутимостью незнакомец в плаще встретил его гнев,-- тот, кто увидел бы все это, содрогнулся бы. В этой сцене было нечто похожее на борьбу дон-Жуана со статуей командора.

-- Клянусь сатаною! воскликнул капитан.-- Это слово не часто приходится слышать тому, кто носит имя Шатонер. Ты не посмеешь мне его повторить.

-- Ты лжешь, холодно проговорил снова призрак.

Капитан заскрежетал зубами. В эту минуту для него не существовало ни угрюмого монаха, ни привидений; все суеверные представление вылетели у него из головы; он видел перед собою только человека, который его оскорбил.-- А! ну, так ладно же! пробормотал он, задыхаясь от гнева. И, выхватив шпагу из пожоп, продолжал с разстановкою, заикаясь,-- потому что и гнев оказывает на человека такое же действие как и страх, бросая его в дрожь:-- Сюда, сию минуту!.. Становись в позицию... Шпаги! шпаги!.. Чтоб кровь пролилась вот на эту самую мостовую...

Но тот не трогался с места. Увидев, что противник его стал в позицию, готовый к бою, он проговорил:

-- Капитан Феб, -- и в голосе его задрожала горькая нота,-- вы забывайте, что у вас назначено свиданье.

Гнев таких людей, как Феб, походит на молочный суп, который кипит высоко вздувающимися пузырями, но тотчас-же оседает, если в него капнуть хоть одну каплю воды. Простые слова незнакомца заставили его опустить шпагу, которую он держал в руке.

-- Капитан, продолжал призрак, -- завтра, послезавтра, через месяц, или через десять лет, вы всегда найдете меня готовым перерезать вам горло; но теперь ступайте на свое свиданье.

-- И в самом деле! отозвался Феб, как будто приискивая оправданье для сделки с самим собою, -- восхитительная штука сразу натолкнуться и на поединок и на любовь хорошенькой девочки, но я не вижу, почему мне упускать одно ради другого, когда я могу совместить и то, и другое.

Он вложил шпагу в ножны.

-- Ступайте-же на свое свиданье, повторил незнакомец.

-- Милостивый государь, несколько сконфуженно начал Феб,-- я премного благодарен вам за вашу любезность. Оно и точно, -- мы и завтра успеем понаделать друг другу прорехи в кафтане праотца Адама. Благодарю вас, что вы позволяете мне провести еще несколько приятных минут в жизни. Я, правда, надеялся, что, уложив вас вот в эту канаву, еще поспею во-время к моей красотке, тем более, что заставлять ждать женщин малую толику в приключениях этого рода даже считается делом хорошого тона. Но вы смотрите ражим детиной, а потому будет вернее отложит нам с вами счеты до завтра. И так, отправляюсь на свое свиданье. Вы знаете, что оно назначено в семь часов.-- Тут Феб почесал у себя за ухом.-- Ах, канальство! воскликнул он, я совсем было позабыл, что у меня нет ни единого су, чтоб заплатить за коморку, а старая ведьма потребует плату вперед. Она мне не доверяет.

-- Вот вам чем заплатить.

И Феб почувствовал, что холодная рука незнакомца сунула ему в руку крупную монету. Он невольным движением взял эту монету и пожал руку, ее протянувшую.

-- Убей Бог мою душу! воскликнул он, -- да вы отличный малый!

-- Одно только условие, продолжал незнакомец,-- докажите мне, что я неправ и что вы утверждали сущую правду. Спрячьте меня в каком нибудь уголку, откуда я мог-бы видеть, что эта женщина та самая, имя которой вы произнесли.

-- Пожалуй, отвечал капитан, -- для меня это все равно. Рядом с той коморкой, которую мы займем, есть собачья конура, откуда вы можете видеть все, что вам нужно.

-- Так пойдемте-же, сказал призрак.

-- Я к вашим услугам, отозвался капитан.-- Не знаю, быть может вы и сам мессир диавол во плоти, но, все равно, будемте друзьями на нынешний вечер, а завтра я уплачу вам и денежный свой долг и долг чести.

Они быстрыми шагами пошли далее. Через несколько минут ходьбы шум плещущих волн дал знать, что они добрались до моста Св. Михаила, который в то время был застроен домами.

-- Я сначала провожу вас в конуру, обратился Феб к своему спутнику, а потом отправлюсь за красоткой, которая, должно быть, дожидается меня у Малого Шатле.

Спутник ничего не ответил. За все время, пока они шли рядом, он не произнес ни единого слова. Феб остановился перед низкой дверью и постучался изо всех сил. В щелях двери показался свет.

-- Кто там? спросил извнутри старушечий голос.

-- Чорт! Диавол! Сатана! отозвался капитан.

Дверь тотчас-же отворилась и посетители увидели перед собой старую бабу и старую лампу, которые обе дрожали. Старуха была вся сгорбленная и одета в рубище. Трясущаяся голова её, с какими-то щелями вместо глаз, была прикрыта тряпицей; лице, руки и шея были изборождены морщинами, губы -- втянуты между беззубых десен, а вокруг рта росли пучки седых волос, которые придавали ей льстивый вид кошки. Внутренность её притона была такая-же развалившаяся и ветхая, как и она сама: голые стены, кое-как выбеленные известкой; потолок, поддерживаемый почерневшими балками, убогий очаг и паутина во всех углах; посредине комнаты было сдвинуто несколько столов и скамей, шатавшихся на неровных ножках; в золе, выгребенной из нечи, копался какой-то грязный ребенок. В глубине комнаты видна была крутая, неудобная лестница, ступени которой скорее походили на простые перекладины; лестница эта примыкала к трапу, проделанному в потолке. Войдя в этот притон, таинственный спутник Феба поднял свой плащ так, что он закрывал ему все лицо, до самых глаз. Между тем капитан, уснащая свою речь, но обыкновению, самыми отборными ругательствами, поспешил, как выражается наш неподражаемый Ренье, "заставить поиграть ефимок на солнышке".-- "Отведи нам, знаешь, ту комнату, что на верху!" проговорил он.

Старуха, сунув полученный ефимок в ящик стола, начала величать его монсиньором. Монета, данная ей капитаном, была та самая, которую он получил от незнакомца. Не успела старуха повернуться спиною, как лохматый и оборванный мальчишка, копавшийся в золе, подкрался к столу и вынул оттуда монету, а на место её положил сухой лист, который вырвал из кучи хвороста, заготовленной для топки.

Старуха сделала знак обоим дворянам, как она их называла, следовать за нею и полезла впереди их на лестницу, приставленную к трапу в потолке. Добравшись до верхнего этажа, она поставила свечу на сундук, а Феб, который, очевидно, был здесь не в первый раз, толкнул дверь, которая вела в неприглядную, темную коморку. Войдите сюда, почтеннейший, обратился он к своему спутнику. Незнакомец в плаще повиновался, не говоря ни слова. Дверь за ним захлопнулась; он услышал, что Феб запер ее на замок и, минуту спустя, до него донеслись шаги капитана, удалявшагося вместе со старухой. Он очутился в совершенной темноте.