Книга седьмая. VI. Семь ругательствъ, выпаленныхъ подъ рядъ на улицѣ

"Те Denin laudamus!" воскликнул Жеган, вылезая из своего убежища,-- наконец-то оба филина убрались! "Och! Och!" "Нах, pax, max!" блохи, бешеные собаки, диавол,-- нечего сказать, хорош разговор! У меня от него и до сих пор в голове гудит, точно на колокольне. А тут еще этот заплесневший сыр... Ну, теперь живо, вон отсюда. Захватим только братцеву сумочку и посмешим превратить её содержимое в бутылки вина!

Он с любовным восхищением заглянул в драгоценную сумку, оправил на себе одежду, потер обувь, стряхнул пыль с своих рукавов, успевших сделаться серыми от золы, просвистал какой-то мотив, припрыгнул и перевернулся на одной ноге, затем окинул комнату взглядом, посматривая, нельзя-ли еще что нибудь захватить с собою, и прикарманил кое-какия стеклянные амулетки, валявшияся на печке и годные для подарка Изабо-Ла-Тьери, которая могла надевать их на себя в виде украшений;-- наконец он толкнул дверь, которую брат его оставил отпертою из снисхождения к нему и которую он, в свою очередь, не запер, из желания съиграть злую шутку с братом, и сбежал с винтообразной лестницы в припрыжку, точно птица.

В потемках лестницы он задел локтем какое-то существо, которое посторонилось с сердитым рычаньем; он подумал, что это Квазимодо и обстоятельство это показалось ему до того смешным, что остальную часть лестницы он пробежал, хохоча как сумасшедший. Так с хохотом и вышел он на площадь. Почувствовав под ногами своими землю, он воскликнул:

-- О добрая, почтенная парижская мостовая! Проклятая лестница, на которой запыхались-бы и ангелы, восходившие и нисходившие во лестнице Иакова! И ради чего сунулся я в этот каменный бурав, который словно хочет просверлить самое небо? Стоило лезть на этакую высь, чтоб поесть заплесневшого сыра и чтоб видеть парижские колокольни в слуховое окно!

Пройдя несколько шагов, он увидел двух филинов, т. е. Клода и Жака Шармолю, погруженными в разсматриванье изваяний у входа собора. Он подкрался к ним на цыпочках и услышал, как архидиакон в полголоса говорил прокурору: "Это Гильом парижский велел вырезать изображение Иова на камне цвета лапис-лазури, позолоченном по краям. Иов знаменует собою философский камень, который тоже должен быть испытуем и мучим, чтобы сделаться совершенным, как говорит Раймонд Люль: "Sub conservatione formæ specificў sal va anima".

-- Ну, мне до этого дела нет, подумал Жеган, -- блого кошелек у меня в руках.

В эту самую минуту он услышал позади себя громкий и звучный голос, выпаливавший целый ряд ужаснейших ругательств.

-- А прах тебя побери! Чтоб тебя разорвало! Миллион чертей! Рога сатаны! Пуп Вельзевула! Клянусь именем папы! Гр-ром и молния.

-- По чести! воскликнул Жеган,-- так может ругаться только мой друг, капитан Феб.

Слово "Феб" дошло до слуха архидиакона в ту самую минуту, когда он объяснял королевскому прокурору значение дракона, скрывающого свой хвост в ванне, откуда выходит дым и голова, увенчанная короной. Клод вздрогнул, замолчал на полслове, к немалому изумлению Шармолю, обернулся и увидел своего брата Жегана, подходившого к рослому офицеру на пороге отеля Гондлорье.

То был, действительно, капитан Феб де-Шатонер. Он стоял, прислонившись к выступу дома своей невесты и сыпал целым градом отборнейших ругательств.

-- Однако, капитан Феб, проговорил Жеган, трогая его за руку,-- мастер-же вы ругаться!

-- Чортова перешница! продолжал вместо ответа капитан.

-- Сами вы чортова перешница, парировал школяр.-- Но объясните-же мне, милейший капитан, что вызвало у вас этот поток красноречия.

-- Извините меня, дружище! воскликнул капитан, пожимая ему руку.-- Но, знаете-ли, лошадь на полном скаку трудно сразу остановить. А я ругался во весь карьер. Надо вам сказать, я сейчас, был у этих святош, а каждый раз, как я от них выхожу, у меня бывает полная глотка ругательств; мне надо их выплюнуть, иначе я задохнусь, гр-ром и молния!

-- Хотите выпить? спросил школьник.

-- Очень хочу, да денег у меня нет.

-- За то у меня есть.

-- Как! Неужто?

Жиган поднес сумку к глазам капитана, движением, исполненным величественной простоты. Между тем архидиакон, бросив изумленного Шармолю у собора, подкрался к ним и остановился в нескольких шагах, наблюдая за ними; молодые люди, погруженные в разсматриванье сумки, не замечали его присутствия.

Феб воскликнул:

-- Кошелек в вашем кармане, Жеган! Да это тоже, что луна в ведре с водою: и видишь ее, да нет её там: в ведре один только призрак луны! Готов об заклад побиться, что ваш кошелек набит камешками.

На это Жеган ограничился хладнокровным ответом: "А вот, посмотрите, какими камешками я набиваю свой карман".

И, не говоря ни слова, он высыпал содержимое сумки на соседнюю тумбу с видом римлянина, спасающого отечество.

-- Фу ты, канальство! пробурчал Феб:-- и крупные беляки, и мелкие беляки, и турские монеты, и парижские монеты, и настоящие лиарды! Да это просто ослепительно!

Жеган сохранял чувство собственного достоинства и оставался невозмутимым. Несколько лиардов скатилось в грязь. Капитан, под влиянием овладевшого им восторга, наклонился, чтобы их поднять, но Жеган удержал его.

-- Фи, стыдитесь капитане Феб де-Шатонер!

Феб сосчитал деньги и, обращаясь к Жегану, произнес торжественно;-- Знаете ли, Жеган, что тут целых двадцать три парижских су? Сознайтесь, кого это вы ограбили ночью на большой дороге?

Жеган откинул назад свою белокурую, кудрявую голову, и, прищурив презрительно глаза, проговорил:

-- А братец-то полоумный архидиакон у нас на что-ж?

-- Ах он такой, сякой! воскликнул Феб.-- Вот достойный то человек!

-- Пойдем пить, сказал Жеган.

-- Куда-же нам идти? спросил Феб.-- Разве в кабак "Яблоко Евы"?

-- Нет, капитан, лучше отправимтесь в "Старую Науку".

-- А ну ее, "Старую Науку", Жеган! Вино в "Евином Яблоке" лучше, и потом у самой двери там есть виноградная лоза на солнечном припеке, которая каждый раз веселит мне сердце, когда я пью.

-- Ну, Ева, так Ева! Пойдем ее проведать вместе с её яблоком, проговорил школяр, беря капитана под руку.

Оба приятеля направились к "Яблоку Евы". Нечего и добавлять, что они предварительно собрали разсыпанные деньги и что архидиакон последовал за ними.

Архидиакон шел за ними мрачный и растерянный. Тот-ли это Феб, проклятое имя которого со времени его разговора с Гренгуаром постоянно примешивалось ко всем его помыслам?-- Он не был уверен в этом, но как-бы то ни было, человека этого звали Фебом и магического имени этого было достаточно, чтобы заставить архидиакона пробираться крадучись вслед за двумя безпечными приятелями, прислушиваясь к каждому их слову и присматриваясь к малейшему их движению с тревожным вниманием. Впрочем, и не было никакой трудности узнать о чем они говорят, потому что разговаривали они очень громко, нисколько не стесняясь тем, что посвящают прохожих во все свои интимные тайны. Предметом их беседы служили поединки, попойки, женщины легкого поведения и всевозможные сумасбродства.

На повороте одной из улиц с ближайшого перекрестка донесся звук бубна. Клод услышал, как офицер говорил школяру:

-- Чорт возьми! пойдем поскорее.

-- Это почему, Феб?

-- Я боюсь, чтобы цыганка меня не увидала

-- Какая цыганка?

-- Да та, что ходит с козою.

-- Это Эсмеральда-то?

-- Ну да, Жеган! Я вечно забываю её дурацкое имя. Пойдем поскорее, а то она меня как раз узнает. Я не хочу, чтоб она заговорила со мною на улице.

-- Разве вы с ней знакомы, Феб?

Тут архидиакон услышал самодовольный смех Феба; капитан наклонился к Жегану и шепнул ему несколько слов на ухо; после этого он снова захохотал и тряхнул головою с победоносным выражением.

-- В самом деле? спросил Жеган.

-- Ей Богу! отвечал Феб.

-- Сегодня вечером?

-- Да.

-- И вы уверены, что она придет?

-- Да вы с ума, что-ли, сошли, Жеган? Разве в этих вещах можно сомневаться?

-- Капитан Феб! вы счастливейший жандарм в мире!

Архидиакон слышал весь этот разговор от слова до слова. Зубы его стучали друг о дружку; по всему его телу пробежала дрожь, заметная даже для постороннего глаза. Он остановился на минуту, присел на тумбу, точно пьяный, и затем снова принялся следить по пятам за двумя молодыми шалопаями. В ту минуту, когда он их нагнал, они уже говорили о другом. До слуха его донесся припев старинной песни, которую они распевали во все горло.