Книга седьмая. V. Два человѣка въ черной одеждѣ

Посетитель, который вошел в келью, был одет в черное долгополое платье и имел сумрачный вид. Нашего школяра (который, как догадается, конечно, читатель, так притаился в своей печи, что мог все видеть и слышать, сколько его душе будет угодно), в особенности поразило это соответствие между угрюмостью лица и одежды. Физиономия вошедшого, однако же, не лишена была известной мягкости выражения, но то была мягкость кошки, или судьи, какая-то переслащенная и подозрительная сладость. Волосы этого человека были с сильною проседью, лицо -- покрыто морщинами; на вид ему казалось лет под шестьдесят; глаза его безпрестанно мигали, брови совсем побелели, нижняя губа отвисла; руки у него были пребольшия. Когда Жеган разсмотрел невзрачную наружность посетителя, изобличавшую в нем какого нибудь медика, или члена судебного сословия,-- не более, и когда он заметил большое разстояние, отделявшее его нос от верхней губы, что составляет верный признак глупости, наш школяр нахохлился в своем углу, досадуя, что ему придется пробыть неопределенное время в таком неудобном положении и в таком неинтересном обществе.

Между тем архидиакон даже не привстал для встречи своего гостя. Он знаком пригласил его сесть на скамейку, стоявшую возле двери, и после нескольких минут молчания, в продолжение которых он казался погруженным в какую-то мысль, занимавшую его еще ранее, проговорил слегка покровительственным тоном: "Здравствуйте, maître Жак!"

-- Привет вам, maître! отвечал человек в черной одежде. В оттенке, с которым было произнесено это maître Жак с одной стороны, и это maître без всяких прибавлений с другой стороны, было то же отличие, какое существует между простым "милостивый государь" и титулом "монсиньор".

Очевидно то была встреча ученика с учителем.

-- Ну что, спросил архидиакон после нового молчания, которого maître Жак с своей стороны не решался нарушить, -- как ваша работа подвигается?

-- Увы, учитель! отвечал тот с печальною улыбкою, -- я все попрежнему раздуваю свой горн мехами. Пепла добыл я вволю, но золота -- ни единой крупицы!

Клод сделал нетерпеливое движение.-- Я не об этом вас спрашиваю, maître Жак, а о следствии по делу вашего колдуна... Марк Сенен, ведь так, кажется, его зовут? Он состоял ключарем при счетной палате, если не ошибаюсь? Что-ж, сознается он в своих чародействах? Пытка дала свои результаты?

-- К сожалению, нет! отвечал maître Жак все с тою-же печальною улыбкой;-- нам и этого утешения не дано было дождаться. Человек этот сущий кремень. Мы его живьем сварим в котле на свином рынке, прежде чем он скажет хоть слово. А уж мы-ли не перепробовали все средства, чтоб заставить его сознаться. Все суставы у него повывихнуты и мы прикладываем к ним поочередно все травы, которые собираются в Иванов день,-- знаете, как об этом говорится у старого комика Плавта:

Advorsum stimulus, laminas, crucesque, compedesque,

Nervos, catenas, carceres, numellas, pedicas, boia.

Но ничто не помогает. Человек этот по истине ужасен и я ума не приложу как с ним быть.

-- Вы ничего нового не нашли в его доме?

-- Как же, как же, нашел! отвечал maître Jacques, доставая что-то из своей сумки. Вот посмотрите этот свиток пергамента. На нем есть какия-то слова, которых мы не понимаем. А между тем, стряпчий по уголовным делам, Филипп Лёлье, знает, даже, немного по еврейски, он научился этому языку производя следствие по делу жидов улицы Кантерстен, в Брюсселе.

Говоря это, maître Жак развернул пергамент.-- Дайте-ка сюда, сказал архидиакон.-- И, пробежав глазами свиток, он воскликнул:-- Да это чистейшая магия, maître Жак! Emen Hatan!-- это вопль женщин вампиров, когда они являются на шабаш. Per ipsum, et cum ipso, et in ipso,-- а это формула заминания, которым заставляют диавола снова вернуться в преисподнюю. Нах, pax, max!-- это по медицине: заговор такой есть от укушения бешеных собак. Ну, maître Жак! вы состоите королевским прокурором при церковном суде; -- я должен вам сказать, что этот пергамент дело в высшей степени нечестивое.

-- Надо будет опять подвергнуть пытке молодца. А вот еще, добавил maître Жак, снова начиная рыться в своей сумке -- другая штука, которую мы нашли у этого Марка Сенена.

То был сосуд, имевший весьма близкое сходство с теми, которыми была установлена печка Клода.-- А! проговорил архидиакон,-- это алхимический тигель.

-- Признаться сказать, проговорил maître Жак с своей робкой, конфузливой улыбкой,-- я таки попробовал его на своем горне, но и с ним ничего не вышло, так же, как и с моим собственным тигелем.

Архидиакон стал разсматривать сосуд.-- Что это он вырезал на своем тигеле?-- "Och! Och!" -- да это то слово, которое прогоняет блох. Этот Марк Сенен круглый невежда. Еще бы вы вздумали добывать золото в таком сосуде! Поставьте его летом в свою спальню -- больше он ни на что не годится.

-- Блого речь зашла об ошибках, сказал королевский прокурор,-- я разсматривал портал собора, прежде чем подняться сюда. Знаете-ли что, ваше преподобие? Уверены ли вы в том, что из семи обнаженных фигур, которые находятся у ног Богоматери, та, которая изображена с крыльями у пяток, означает Меркурия?

-- Да, отвечал священник. Это утверждает в своих творениях Августин Нифо, ученый итальянец, имевший при себе бородатого демона, который открывал ему все тайны науки. А впрочем, если хотите, мы можем спуститься и я вам все объясню на самом тексте.

-- Благодарю вас учитель, проговорил Шармолю, наклоняясь до земли... Кстати, я совсем было забыл: когда вам угодно будет, чтобы я заарестовал эту девчонку -- колдунью?

-- Какую колдунью?

-- Да знаете, эту цыганку, которая каждый Божий день пляшет на улицах, не взирая на запрещение консисторского суда.-- У неё есть коза, одержимая нечистой силой и рогатая, точно сам диавол; эта коза умеет читать, писать и считать не хуже любого математика; уже этого одного было бы достаточно, чтобы перевешать все цыганское отродье. Все улики на лицо; процесс живо будет окончен. А красивая она созданье, эта танцовщица! Что за глаза! Точно угли горят! Так когда-же начинать её дело?

Архидиакон был очень бледен.

-- Я вам скажу, когда надо будет, проговорил он заплетающимся языком и добавил с усилием: -- А теперь займитесь Марком Сененом.

-- Будьте спокойны, отвечал улыбаясь Шармолю;-- как только от вас вернусь, сейчас же велю пристегнуть его ремнями к кожаному ложу. Но это чорт, а не человек. Даже Пьер Тортерю с ним из сил выбился, даром что у него руки здоровеннее моих будут. Знаете, как говорит старик Плавт:

Nudus vinctus, centum pondo es quando pendes per pedes.

Да, пытка посредством дыбы.-- Это, пожалуй, будет самое действительное. Мы испробуем над ним это средство.

Клод сидел угрюмый и, повидимому, думал о чем-то другом. Вдруг он обратился к прокурору.

-- Maître Тортерю, да бишь, я хотел сказать, maître Шармолю, займитесь Марком Сененом.

-- Как же, как же, патер Клод, непременно займусь. Натерпится же он мук, бедняга! А сам виноват! Вольно ж ему было отправляться на шабаш. Статочное ли это дело для ключаря счетной палаты, которому, казалось бы, следовало знать текст закона Карла Великого: Striga vel masca... Что же касается девчонки... Этой Смеральды, как они ее называют... То я буду ждать ваших приказаний. Ах, кстати, когда мы спустимся на паперть, вы потрудитесь мне объяснить, что означает садовник, нарисованный на стене у входа в церковь. Уже не сеятель ли это,-- как вы думаете?.. Что с вами, учитель? Что это вас так занимает?

Клод, погруженный в свои мысли, не слушал более речей своего гостя. Шармолю, проследив направление его взгляда, увидел, что он машинально уставился на большую паутину, застилавшую окно кельи. В эту самую минуту неосторожная муха, хотевшая погреться в лучах мартовского солнца, налетела на растянутую для неё сеть и запуталась в ней. Громадный паук, как только почувствовал сотрясение своей ткани, тотчас же показался из своего центрального логовища, устремился на муху и перегнул ее пополам своими передними лапами, запустив ей в тоже время свой отвратительный хобот в голову. "Бедная муха!" проговорил королевский прокурор при церковном суде и сделал движение рукой, чтобы спасти муху. Архидиакон, как бы очнувшись внезапно от сна, схватил его за руку с какою-то судорожною энергией.

-- Maître Жак, воскликнул он,-- оставьте! пускай судьба делает свое дело.

Прокурор обернулся к нему перепуганный. Ему казалось, чщ за руку его схватили железные тиски. Взгляд священника был неподвижно устремлен в одну точку; он смотрел как-то растерянно и не мог отвести своих сверкающих глаз от ужасной маленькой группы, состоявшей из паука и мухи.

-- О да, проговорил он голосом, выходившим, казалось, из самых недр его существа,-- вот это -- символ всего. Она порхает, счастливая; она недавно родилась на свет; она ищет весеннего тепла, воздуха, свободы. О да! Но лишь только она налетит на роковую розетку, оттуда выползает отвратительный паук. Бедная плясунья. Бедная муха, предназначенная для гибели! Нет, Maître Жак, оставьте, не мешайтесь в дело судьбы!.. Увы, Клод, паук -- это ты; но ведь и муха -- тоже ты. Как ты стремился к науке, к свету, к солнцу! У тебя была одна только мысль: выбраться на широкий простор, озаренный сиянием вечной истины. Но, устремляясь к лучезарному окну, которое выходит на иной мир,-- мир света, разумения и познания, ты, бедная муха, бедный ученый безумец, не разглядел этой тонкой паутины, которую сама судьба протянула между светом и тобою, ты ударился о нее с размаха, жалкий сумасброд, а теперь ты с размозженной головой и с поломанными крыльями бьешься в железных клещах рока!-- Maître Жак, Maître Жак, говорю вам, не мешайте пауку!

-- Уверяю вас, проговорил Шармолю, глядя на него во все глаза и ровно ничего не понимая,-- уверяю вас, что я не трону паука. Но, ради Бога, учитель, выпустите мою руку. У вас пальцы точно железные тиски.

Архидиакон не слышал его слов.-- "О безумец, продолжал он, не спуская глаз с окна.-- И если бы даже ты мог прорвать эту предательскую паутину своими слабыми крыльями,-- ты думаешь тогда ты достиг бы искомого света? Увы! за паутиной еще остались стекла, эта прозрачная преграда, эта хрустальная стена, более твердая, чем металл, которая отделяет все философии от истины. Где же тебе было пробиться сквозь это препятствие?! О тщета науки! Сколько мудрецов устремляются к ней издалека, окрыленные жаждою истины, и только разбивают об нее себе голову! Сколько систем ударяется, жужжа точно мухи, об это неумолимое стекло!

Он замолк. В последней части своего монолога он незаметным образом перешел от мысли о самом себе к мысли о науке и это его, повидимому, успокоило. Жак Шармолю окончательно заставил его вернуться к сознанию окружающей действительности, обратившись к нему с вопросом:-- А вот что, учитель: когда вы придете ко мне, чтоб помочь мне в добываньи золота? Мне хотелось бы поскорей добиться результата.

Архидиакон покачал головой с горькой усмешкой.-- Maître Жак, отвечал он, почитайте-ка Мишеля Пселюса, "Dialogue de energia et operatione dæmonum," -- и вы увидите, что то, чем мы с вами занимаемся, не совсем то невинно.

-- Тс! учитель, потише. Мне и самому сдается, что оно так. Но что же делать! Волей неволей будешь заниматься алхимией, когда всего на всего имеешь местишко королевского прокурора при церковном суде, с годовым жалованьем в тридцать ефимков. Только, пожалуйста, будемте говорить об этом потише.

В эту минуту тревожный слух прокурора был поражен звуком, раздавшимся из под печки и похожим на чавканье и жеванье.

-- Это что такое? спросил он.

То был наш школяр, который, устав от неудобного положения и смертельно соскучившись в своем убежище, умудрился отыскать в печке корку черствого хлеба и кусок заплесневшого сыра. Обрадовавшись своей находке, он, не долго думая, принялся уплетать ее для развлечения, а так же вместо завтрака. Так как он был очень голоден, то ел с большим шумом, что и было причиною тревоги прокурора.

-- Это у меня кот тут живет, поспешно отвечал архидиакон.-- Должно быть мышь под печкой поймал и угощается ею.

Шармолю удовольствовался этим объяснением.

-- И в самом деле, учитель, проговорил он с почтительной улыбкой,-- все великие философы имели какое нибудь животное, которое состояло при них в качестве служебного духа. Вы помните, что говорит Сервий: "Nullus enim locus, sine genio est" {Каждое место имеет своего духа, обитающого в нем.}.

Между тем Клод, опасаясь как бы Жеган не натворил каких нибудь новых бед, напомнил своему достойному ученику, что они еще хотели изследовать вместе некоторые изображения на паперти собора, и оба ученые мужа вышли из кельи, к великому облегчению школьника, который уже начинал не на шутку опасаться, как бы колено его, оставаясь в скорченном положении, не приняло отпечаток его подбородка.