Книга седьмая. IV. ἈΝΑΓΚΗ

В одно прекрасное утро этого же марта месяца,-- если не ошибаюсь, это было 29 числа, в день св. Евстафия, наш юный друг, школяр Жеган Фролло де-Мулен, заметил, одеваясь, что панталоны его, в кармане которых лежал его кошелек, не издают никакого металлического звука.-- "Бедный кошелек! проговорил он, вынимая его из кармана,-- неужто в тебе так-таки нет ни единого, хоть бы самого малюсенького лиарда? Здорово однако опустошили тебя игральные кости, вино и Венера. И какой же ты стал тощий, сморщеный и плоский! Ты походишь на бюст Мегеры. А теперь, скажите-ка мне, messet Цицерон и messet Сенека, творения которых, с ощипанными и засаленными углами, валяются вокруг меня на полу, -- скажите мне, сделайте милость, что пользы мне знать лучше самого начальника монетного двора и лучше любого жида с Моста Менял, сколько унзенов содержится в золотом ефимке и сколько су содержится в унзене, если у меня нет даже несчастного лиарда, с которым я мог бы попытать счастья в игре? Да, консул Цицерон! Из этой беды, небось, не выпутаешься ни перифразами, ни всевозможными quemadmodum и verum enim veto!"

Он печально докончил свой туалет. Пока он завязывал тесемку на своей обуви, ему пришла одна мысль, которую он, однако, сначала было прогнал; но мысль неотвязно продолжала его преследовать и он надел свой жилет на изнанку,-- ясный признак, что в душе его происходила борьба не на шутку. Наконец, он схватил свою шапку и изо всех сил бросил ее об пол, воскликнув: "Тем хуже! будь, что будет! Пойду к брату. Проповеди мне не миновать, но за то раздобудусь и деньжонками".

Он поспешно напялил казакин с меховой оторочкой, поднял с полу шапку и вышел, как человек, решившийся на отчаянную меру.

Он спустился по улице Ла-Гарп к Cité. В ту минуту, когда он проходил улицей Ла-Гюшет, в нос ему ударил запах от снедей, жарившихся на дивных вертелах, которые в этом месте непрерывно работали, и он с любовью заглянул во внутренность грандиозной кухни, которая однажды вырвала у францисканца Калатаджироне следующее патетическое восклицание: "Veramente queste rotisserie sono cosa stupenda" {По истине, эти кухни изображают из себя нечто изумительное.}. Но Жегану не на что было позавтракать и он, глубоко вздохнув, свернул в ворота малого Шатле, этого громадного двойного трилистника из массивных башен, который оберегал вход в Cité.

Он даже не остановился, чтобы бросить камнем, как того требовал обычай, в презренную статую того Пьера Леклерка, который продал Париж англичанам при Карле VI, за каковое преступление статуя его и была обречена стоять в течении трех столетий с лицом, разбитым каменьями и запачканным грязью, точно у вечного позорного столба, на углу улиц Ла-Гарп и Бюси.

Пройдя Малый мост и пересекши улицу Neuve Sainte Géneviève, наш Жеган очутился перед собором. Тут им снова овладела нерешимость и он в течении нескольких минут расхаживал вокруг статуи Легри, твердя в томлении своей души:-- Проповеди-то жди наверняка, а деньги еще либо будут, либо нет!

Он остановил одного из сторожей, который вышел в эту минуту из собора.-- Вы не знаете, спросил у него Жеган, где теперь находится архидиакон ле-Жозас?

-- Если не ошибаюсь, он сидит в своей келье, что на верху башни, и я не советую вам его там безпокоить, если только вы не посланы самим папою, или его величеством, королем.

Жеган захлопал в ладоши.-- Ах ты чорт возьми! вот отличный случай заглянуть в его знаменитую коморку, где он чернокнижием занимается!

Мысль эта положила конец его колебаниям; он смело переступил через порог низенькой, темной двери и стал подыматься по винтообразной лестнице св. Жиля, которая ведет на верхние этажи башни.-- "Наконец-то я увижу, что это такое, бормотал он дорогою. Канальство! А прелюбопытная, должно быть, штука эта келья, которую мой уважаемый братец скрывает от всех с таким ревнивым целомудрием. Говорят, что он там разводит адский огонь и варит на этом огне философский камень. Ну, что касается философского камня, то мне до него столько же дела, как и до первого попавшагося булыжника, и мне гораздо приятнее было бы найти у братца в печке добрую яичницу на свином сале, чем самый громадный философский камень в целом мире".

Добравшись до галереи с колоннами, он остановился на минуту, чтобы перевести дух и при этом выругал безконечную лестницу, посулив ей ужь не знаю сколько миллионов чертей. Затем он снова стал подниматься, пройдя тою узенькою дверью северной башни, которая в настоящее время заперта для публики. Миновав помещение для колоколов, он достиг небольшой площадки, проделанной в углублении стены. Тут он увидел под сводом низкую стрельчатую дверь и при свете, падавшем на нее из бойницы, проделанной в стене как раз насупротив, мог разглядеть громадный замок этой двери и массивные железные полосы, которыми она была обита. Те из читателей, которые полюбопытствуют взглянуть в настоящее время на эту дверь, могут узнать ее по следующей надписи, выведенной белыми буквами на черной стене: "Я обожаю Корали. 1823 г. Подписал Южень". Слово "подписал" стоит в самом подлиннике.

-- Уф! проговорил наш школьник,-- должно быть это здесь! Ключ был воткнут в замок. Жеган тихонько толкнул дверь и просунул голову в образовавшееся отверстие.

Читателю, вероятно, случалось видеть творения Рембранта, этого Шекспира живописи. В числе множества дивных гравюр есть одна, которая изображает, как думают, доктора Фауста, и на которую нельзя смотреть равнодушно. Вы видите перед собою темную келью; посредине стоит стол, на котором навалены разные предметы отталкивающого вида: мертвые головы, глобусы, реторты, циркули, пергаменты, исписанные какими-то иероглифами. Сам доктор сидит перед этим столом, одетый в свой широкий плащ и в меховой шапке, надвинутой на самые брови -- он виден только по пояс. Он полупривстал с своего массивного кресла, судорожно сжатые кулаки его опираются на стол, и он с любопытством и ужасом смотрит на светлый круг, образуемый магическими буквами и светящийся на стене, в глубине картины, точно солнечный спектр в камере-обскуре. Это кабалистическое солнце как будто мерцает у вас перед глазами и наполняет всю мрачную келью своим таинственным сиянием. В этой картине есть что-то ужасающее и она, в тоже время, поражает своей красотою.

Нечто подобное келье доктора Фауста представилось и взорам Жегана, когда он просунул голову в полуоткрытую дверь. Он увидел перед собою такое же мрачное и слабо освещенное пространство; посредине тоже стояло массивное кресло и большой стол, а на столе были разбросаны циркули и реторты, к потолку были привешены скелеты каких-то животных, на полу валялся глобус; там и сям виднелись чучелы, в перемежку с бокалами, в которых, трепеща и переливаясь, лежали золотые пластинки; тут же лежали мертвые головы, а под ними развернутые свитки, испещренные какими-то странными фигурами и письменами, далее огромные рукописи были навалены одна на другую раскрытыми, без малейшого сострадания к ломкому их пергаменту, согнутому как попало; словом, тут была вся пачкотня науки и весь этот безпорядок в добавок был подернут густым слоем пыли и паутины. Не доставало только светящагося круга из букв и самого доктора, восторженно созерцающого это яркое видение, как орел созерцает солнце.

Келья, однако, была не пуста. В кресле, склонившись над столом, сидел человек. Жеган, к кототому он был обращен спиною, мог видеть только его плечи и затылок; но он без труда узнал эту лысую голову, которую сама природа отметила вечною топсурою, как бы желая выразить этим внешним символом неодолимое призванье архидиакона к духовному поприщу {У католических духовных лиц волосы на маковке выстригаются кругообразно. Это-то и называется тонсурой.}.

И так, Жеган узнал своего брата. Но дверь отворилась так, что архидиакон Клод не заметил его присутствия. Любознательный школьник воспользовался этим обстоятельством, чтобы свободнее разсмотреть обстановку кельи. Налево от кресла, пониже оконца, освещавшого эту келью, помещалась большая печь, которой Жеган в начале было не заметил. Солнечный луч, проникавший в окно, пересекал паутину круглой формы; паук-архитектор, не без вкуса расположивший эту розетку в верхней, стрельчатой части окна, оставался, неподвижно свернувшись, в самом центре паутины; он казался осью этого тонкого, кружевного колеса. На печке были разставлены, как попало, всевозможные сосуды,-- глиняные банки, стеклянные реторты, колбы с углем. Жеган заметил не без прискорбия, что среди всех этих снарядов нет ничего похожого на сковороду.-- "Нечего сказать, хороша кухонная посуда!" подумал он.

Впрочем, в печи огня не было и его повидимому давно уже не разводили. В уголку, как заметил Жеган, валялась покрытая пылью и, казалось, позабытая, стеклянная маска, которая очевидно служила архидиакону для защиты лица во время опытов с какими нибудь опасными веществами. Рядом с маской лежали мехи, тоже покрытые пылью и на верхней доске которых вырезаны были медными буквами слова "Spira, spera" {"Дыши и надейся".}.

На стенах виднелось множество других надписей, как то было в моде у алхимиков. Иныя из этих надписей были сделаны чернилами, другия -- вырезаны металлическим острием. Готическия, еврейския, греческия и латинские буквы были в них перемешаны, надписи забегали одна на другую, более старые исчезали под другими, более недавнего происхождения, и все они перепутывались между собою, точно ветки кустарника или пики в боевой свалке. И точно, то была своего рода безпорядочная свалка, в которой сталкивались всевозможные философии, всевозможные миросозерцания и всевозможные мечты, какими когда либо жило человечество. Там и сим, одна какая нибудь надпись резко выделялась между остальными, точно знамя, развевающееся посреди целого леса пик. То было, по большей части, какое нибудь краткое латинское или греческое изречение, во вкусе тех, на которые средневековые ученые были такие мастера. Вот некоторые из этих изречений: "Undo? iude?-- Homo liomini monstrum.-- Astra, castra, nomen, numen. Μέγα βιβλίον μέγα κακόν. Sapere aude.-- Flat ubi vult" {"Откуда, куда?" -- "Человек человеку стал чудовищем".-- "Светило, воинский став, имя, знак".-- "Много книг, много зла".-- "Дерзай быть мудрым". Прим е ч. пер. }, и т. д. Иногда попадалось слово, лишенное, повидимому, всякого смысла, например: Ἀναγκοϕαγία, скрывавшее в себе, быть может, горький намек на монашескую жизнь; в иных местах можно было прочесть какое нибудь поучительное правило в клерикальном духе, изложенное в обязательной (форме гекзаметра, например: "Coelestem dominum, terrestrem decito domnum. Попадалась также еврейская тарабарщина, но тут наш Жеган, который и греческим-то языком владел с грехом пополам, не понимал уже ровно ничего. Все эти надписи были перечеркнуты вкривь и вкось рисунками, изображавшими звезды, людей и животных, а также пересекающимися треугольниками. Стена кельи, исписанная таким образом, походила на лист бумаги, по которому обезьяна водила пером с чернилами.

Общее впечатление, производимое этой кельей, было такое, как будто она давно была заброшена; неряшливый вид всех снарядов заставлял предполагать, что хозяин их, отвлеченный какими-то посторонними заботами, давно не приступал к обычным своим занятиям.

Между тем, хозяин этот сидел, наклонившись над объемистой рукописью, испещренною какими-то странными рисунками; его повидимому, преследовала какая-то неотвязная мысль, то и дело вторгавшаяся в его размышления. Так, по крайней мере, показалось Жегану из тех восклицаний, которые вырывались у него, чередуясь с промежутками задумчивого молчанья, и походили на безсознательный говор человека, позабывшого все окружающее, мечтающого вслух.

-- Да! Это говорит Ману, и Зороастр в своих учениях утверждал тоже самое: солнце рождается от огня, а луна -- от солнца. Огонь есть душа великого целого. Его первичные атомы непрерывно изливаются в мир и текут в нем нескончаемыми потоками. Там, где эти потоки пересекаются в небе, они производят свет; в недрах же земли они в точках своего пересечения производят золото... Свет и золото -- это одно и тоже. И то, и другое -- огонь в конкретном состоянии... Разнятся они друг от друга лишь на столько, на сколько видимое разнится от осязаемого, вещество в жидком состоянии -- от того же вещества в твердом состоянии, пар -- от воды,-- не больше. И это не праздные мечтания,-- это общий закон природы, но как овладеть тайною этого общого закона и сделать ее достоянием науки? Как! Этот свет, падающий на мою руку, ни что иное, как золото? Эти самые атомы, расширенные на основании известного закона, стоит только сгустить на основании другого закона... но как это сделать?.. Иные предлагали зарыть солнечный луч в землю... Авероэс... да, точно, то был Авероэс,-- закопал медную монету под первым столбом, слева, в святилище Корана, в большой мечети Кордуи; но этот склеп можно будет раскрыть не ранее, как через восемь тысяч лет, чтоб посмотреть, совершилось-ли превращение.

-- Чорт возьми! воскликнул Жеган про себя, долгонько же придется ждать этого ефимка.

-- Другие, продолжал архидиакон свои мечтания вслух,-- были того мнения, что лучше производить опыты над лучем Сириуса; но добыть этот луч в чистом состоянии чрезвычайно трудно, ибо к нему постоянно примешивается свет от других звезд, одновременно с ним сияющих на небе. Фламель считает, что гораздо проще взять для опытов земной огонь... Фламель... в самом имени этом есть предопределение: Flamma!.. Да, огонь -- это все, и золото заключается в огне, подобно тому, как алмаз заключается в угле. но как из него извлечь золото?.. Маджистри утверждает, что в некоторых женских именах есть такая чарующая, таинственная сила, что достаточно их произнести во время самого опыта... Посмотрим-ка, что говорит об этом Ману: "Там, где женщины почитаемы, боги радуются. Там же, где они в презрении, молиться божеству безполезно.-- Уста женщины всегда чисты; это вода проточная, это солнечный луч.-- Имя женщины должно быть приятное, сладкозвучное и возбуждающее отрадные представления. Оно должно оканчиваться на долгия гласные буквы и напоминать собою слова благословения"... Да, мудрец прав, действительно: Мария, София, Эсмераль... Проклятье! Опять эта мысль!

И он с шумом захлопнул книгу.

Он провел рукою по лбу, как бы желая отогнать преследовавшую его мысль; затем он взял со стола гвоздь и небольшой молоток, ручка которого была покрыта какими-то странными, кабалистическими знаками.

-- За последнее время, проговорил он с горькой улыбкой, во всех моих опытах меня преследует неудача. Эта неотвязная мысль не дает мне ни минуты покоя и выжигает в моем мозгу свое позорное клеймо, точно железо палача. Я даже не мог добраться до секрета Кассиодора, лампа которого горела без светильни и без масла. А уж, кажется, на что простая вещь!

-- Ишь, чего захотел! пробормотал Жеган сквозь зубы.

--... И так, продолжал священник, достаточно одной презренной мысли, чтобы превратить человека в жалкого, ни на что не годного безумца! О, как осмеяла бы меня Клавдия Пернель! Вот, небось, Николая Фламеля она не смогла ни на минуту отвлечь от изыскания философского камня {Клавдия Пернель -- жена Фламеля, разбогатевшого университетского писца, про которого ходили слухи, что он отыскал философский камень. (См. примечание к 71 странице первой части). Прим е ч. nep. }. Вот и теперь: я держу в руках магический молот Зекиэле. Каждый раз, как грозный раввин, сила в своей келье, ударял молотом по этому гвоздю, тот из его врагов, погибели которого он желал,-- хотя бы он находился на другом конце света,-- уходил на целый локоть в землю, поглощавшую его мало по малу. Сам французский король, за то, что однажды вечером невпопад постучался в дверь кудесника, по колена ушел в мостовую своего города Парижа... Это произошло не более, как три века тому назад... И что же? Я держу этот молоток и этот гвоздь, но в моих руках они столь же безвредны, как напилок в руках слесаря. А между тем, и вся-то задача в том, чтобы найти то волшебное слово, которое произносил Зекиэле, ударяя молотом по гвоздю.

-- Безделица! подумал Жеган.

-- Однако, надо же попробовать! проговорил архидиакон воодушевляясь. Если я попаду на надлежащее слово, из шапки гвоздя покажется синеватое пламя... Ну-ка, начнем перебирать... Эмен Гатан, Эмен Гатан!.. Нет, не то!.. Сижеани, Сижеани!.. Да разверзнет этот гвоздь могилу тому, кто носит имя Феба!.. Проклятье! Опять и опять, вечно одна и та же мысль!

И он гневно отбросил молоток. Стан его так сгорбился и он так попик над столом, что Жегану совсем не видно стало его фигуру из-за высокой спинки кресла. В течении нескольких минут школяр мог только видеть движение его кулака, лежавшого на книге и судоржпо подергивавшагося. Вдруг Клод встал, взял циркуль и выцарапал им на стене прописными буквами следующее греческое слово: "ἈΝΑΓΚΗ".

-- А ведь братец-то мой с ума спятил! сказал про себя Жегал. Ну не проще ли бы было написать Fatum? Ведь не обязан же всякий знать по гречески.

Архидиакон снова уселся в кресла и положил голову на руки, точно больной, у которого она отяжелела и горит.

Школяр наблюдал своего брата с изумлением. Собственное его сердце было всегда на распашку; для него не существовало других законов, кроме закона матери природы. Страстям своим он предоставлял свободно устремляться в том направлении, которое было дано естественными его склонностями; сильным чувствам в нем некогда было накопляться, потому что он ежедневно расходовал свою способность чувствовать по мелочам. Где же ему было знать после этого, как неистово клокочет и бушует море человеческих страстей, когда для него закрыты все выходы,-- как воды в нем паротит, вздуваются и выступают из берегов?-- где же ему было знать, как безпощадно бороздят эти страсти человеческое сердце, какими судорогами и внутренними рыданиями они разражаются, пока не опрокинут, наконец, все преграды и не вырвутся наружу из опустошенного ими сердца? Суровая, ледяная кора Клода Фролло, эта холодная поверхность, имевшая все признаки недоступной добродетели, постоянно вводила в заблуждение Жегана. Веселому школьнику никогда и в голову не приходило, что в глубине, под снегами, покрывающими Этпу, таится и неистово клокочет горячая лава.

Не знаем, сознал ли он явственно все это теперь. Но при всей своей ветренности он понял, что подсмотрел нечто такое, чего ему не полагалось видеть, что он застал старшого своего брата в минуту одного из тех душевных кризисов, которые тщательно таятся от всех и что не хорошо будет, если Клод об этом догадается. Заметив, что архидиакон снова впал в свою прежнюю неподвижность, он осторожно отклонил свою голову назад и произвел некоторый шум за дверью, как человек, который только что пришел и дает знать о своем приходе.

-- Войдите! отозвался архидиакон из своей кельи.-- Я вас ожидал и нарочно оставил ключ в замке снаружи. Войдите, maître Жак!

Школьник развязно вошел. Архидиакон, в разсчеты которого совсем не входило принимать в своем убежище такого гостя, вздрогнул на своем кресле.-- Как, это ты, Жеган? проговорил он.

-- Что Жак, что Жеган,-- все единственно с Ж начинается, отвечал школьник, сохраняя обычное, веселое и нахальное виражение на своем румяном лице.

Физиономия Клода омрачилась и глаза его снова смотрели строго и недоступно.

-- Зачем ты сюда пришел? спросил он.

-- Братец! начал Жеган, стараясь по возможности придать себе приличный, жалобный и скромный вид, и комкая в руках своих фуражку с такою ужимкою, которая долженствовала изображать простодушие,-- я пришел просить у вас...

-- Чего?

-- Наставлений, в которых я очень нуждаюсь.-- У Жегана не хватило смелости добавить вслух:-- "А также деньжонок, в которых я нуждаюсь еще более!" -- Эта вторая половина фразы так и осталась неизданною.

-- Милостивый государь, холодно проговорил архидиакон, я очень недоволен вами.

-- Увы! вздохнул школьник.

Клод повернулся к нему в четверть оборота вместе с своим креслом и уставил на Жегана пристальный взгляд.-- Я очень рад, что вы пришли!

Такое вступление не обещало ничего хорошого. Жеган приготовился к основательной головомойке.

-- Жеган, до меня каждый день доходят новые жалобы на тебя. Что это за драка у тебя вышла, в которой ты избил палкой некоего виконта Альбера де-Рамоншана?

-- О, это сущие пустяки были! отвечал Жеган.-- Этот виконт злющий паж, который забавлялся тем, что гонял свою лошадь по лужам нарочно, чтоб обдавать грязью школяров.

-- А что это была за история с Магиэ Фаржелем, которому ты разорвал кафтан? продолжал допрашивать архидиакон. "Tunicam dechiraverunt",-- так и в жалобе сказано.

-- Есть об чем толковать! И всего-то я попортил ему дрянной плащ, который уж никуда не годился.

-- В прошении сказано tunicam, а про плащ ничего не упоминается. Ты ведь по латыни понимаешь, надеюсь?

Жеган не отвечал.

-- Да, продолжал священник, покачивая головою,-- вот до чего дошел упадок образования в наши дни. По латыни еле понимают, о сирийском языке и не слыхивали, греческий язык в таком пренебрежении, что ученые не стыдятся пропускать, не читая, греческое слово, если оно им попадется, и так-таки прямо и говорят: "Græcum est, non legitur".

Школяр с решительным видом поднял глаза.-- А вот, уважаемый братец, не желаете ли вы, чтобы я вам перевел хорошим французским языком вот это греческое слово, которое написано на стене?

-- Какое слово?

-- "ἈΝΆΓΚΗ".

На осунувшихся щеках архидиакона вспыхнул легкий румянец, напоминавший те струи дыма, которые дают знать на поверхности волкапа о сотрясениях, раздирающих его недра. Школяр почти не обратил внимания на этот признак.

-- Хорошо, Жеган, пробормотал старший брат, видимо делая усилие над собою,-- скажи мне, что значит это слово?

-- Оно значит: "Рок".

Клод побледнел, и школяр продолжал как ни в чем не бывало:-- А вот это другое слово, которое выведено немного повыше тем же почерком,-- Αναγνεία, означает: блудный грех; как видите, братец, по гречески мы малую толику маракуем.

Архидиакон безмолвствовал. Этот урок греческого языка заставил его призадуматься. Жеган, который, как истый балованный ребенок, отличался очень тонкою сообразительностью, нашел, что теперь самое время рискнуть ту просьбу, ради которой он пришел. Придав своему голосу самую мягкую интонацию, он начал:

-- Братец-голубчик! неужто вы меня так мало любите, что будете на меня гневаться из за нескольких оплеух и тумаков, которыми я в честном бою наградил каких-то паршивых мальчишек,-- quibusdam marmusatis {Комизм этих мнимо-латинских цитат, которыми школяр уснащает свою речь и которые придают всей сцене такой исторически-верный колорит, по необходимости пропадает до известной степени в переводе для читателя, незнакомого с французским языком. Дело в том, что латынь, которую средневековая схоластика насаждала в своих школах, имела весьма мало общого с классической латынью древних и представляла нечто в роде того французско-нижегородского наречия, на котором когда-то любили, а, пожалуй, еще и теперь любят изъясняться у нас барыни "средневысшого" круга, чтобы выделить себя из рядов образованного плебса. Так, большинство тех латинских оборотов, которые попадаются в этой главе -- не что иное, как повторение предшествующого французского оборота с прибавкою латинских окончаний к словам обыкновенного разговорного французского языка; "marmusatis", например, представляет вольный перевод слова "marmousets" -- которое соответствует русскому "паршивый мальчишка"; точно также, несколько выше, Клод, говоря о безчинствах своего младшого брата, приводит подлинное выражение жалобы, в которой обвинение в разодрании кафтана формулируется так: tunicam dechiravenmt, т. е. французский глагол déchirer, разорвать, спрягается на латинский манер, и т. д. Примечание это применимо и к большинству тех латинских изречений, которые автор, в различных местах этой книги, влагает в уста представителям средневековой учености и литературной образованности; как известно, серьезное изучение классической древности начинается лишь с эпохи возрождения.}. Как видите, любезный братец, я в латыни не невежда.

Но все это ласковое лицемерие не оказало на строгого старшого брата своего обычного действия. Цербер на этот раз не поддался на медовую лепешку. Ни одна морщина не разгладилась на лице архидиакона.

-- Это ты к чему речь ведешь? спросил он сухо.

-- А собственно вот к чему, если уж говорить напрямик, храбро отвечал Жеган:-- мне нужны деньги!

При этом нахальном заявлении лицо архидиакона окончательно приняло отечески-педагогическое выражение.

-- Вам известно, милостивый государь, что наш участок земли в улице Тиршан, если сложить все ренты и прочие поборы, поступающие с двадцати одного двора, там находящихся, приносит дохода всего на всего тридцать девять ливров, одиннадцать су и шесть депье. Это, правда, больше того, что оно давало при братьях Пакле, но это все-таки очень немного.

-- Мне нужны деньги, стоически повторил Жеган.

-- Вам известно, что решением консисторского суда признано, что дворы наши стоят на земле, подлежащей ленному обложению со стороны епископа, и что мы можем выкупить их из этой зависимости лишь уплатив монсиньору епископу две марки позолоченного серебра, стоимостью в шесть парнасских ливров. Между тем суммы этой я до сих пор не мог собрать. Все это вы сами отлично знаете.

-- Я знаю одно только, что мне нужны деньги, повторил Жеган в третий раз.

-- А на что тебе эти деньги?

При этом вопросе луч надежды зажегся в глазах Жегана. Физиономия его снова приняла ласковое, заискивающее выражение.

-- Видите, ли братец Клод, заговорил он, я не стал бы обращаться к вам, еслибы имел что нибудь худое на уме. Не на то прошу я у вас денег, чтобы транжирить их по трактирам или щеголять по улицам Парижа в казакине из золотой парчи, в сопровождении собственного лакея,-- cum meo laquasio.-- Нет, братец, деньги нужны мне на доброе дело!

-- На какое доброе дело? спросил архидиакон Клод не без удивления.

-- Двое из моих приятелей возымели намеренье купить полный комплект детской одежи для новорожденного младенца одной вдовы годриетки {См. примечание в первой главе четвертой книги.}. Дело, как видите, благотворительное. Оно обойдется в три флорина и я желал бы часть этой суммы взнести с своей стороны.

-- Как зовут твоих приятелей?

-- Пьер Л'Ассомбр и Батист Крок-Уазон.

-- Гм! промычал архидиакон, вот так имена! Они столько же вяжутся с благотворительным делом, сколько пушке пристало красоваться на алтаре главного придела {Assomeur -- убийца или мясник; Croque-Oison -- в буквальном переводе: глотающий птиц. Прим е ч. перев. }.

Действительно, нельзя сказать, чтобы Жеган особенно удачно сочинил имена своих друзей. Он и сам спохватился, что дал маху, но было уже поздно.

-- И потом, продолжал сообразительный Клод, -- что это за детское приданое, которое стоит три флорина, да еще для ребенка годриетки? С которых это пор у вдов-годриеток стали водиться новорожденные младенцы?

Жеган снова решился идти напролом.

-- Ну что-жь! Ну да! воскликнул он,-- мне нужны деньги, чтоб побывать у Изабо-Ла-Тьери, которая живет в Валь д'Амур.

-- Презренный развратник!

-- Αναγνεία, вставил Жеган.

Это слово, которое он, быть может и не без задней мысли заимствовал из надписей, покрывавших стену кельи, произвело на священника странное впечатление. Он закусил, губу и гнев его исчез в ярком румянце, который залил его лицо.

-- Убирайся, сказал он Жегану, я жду одного посетителя.

Школьник решился еще раз попытать счастья.

-- Братец Клод, проговорил он, дайте мне, по крайней мере один су, чтоб поесть.

-- А как далеко ты подвинулся в изучении декреталий Грациана? спросил Клод.

-- Я потерял свои тетради, где об них говорится.

-- А как идет латинская словесность?

-- Да у меня украли мой экземпляр Горация.

-- А что поделывает Аристотель?

-- Ах, братец! какой это отец церкви сказал, что все заблуждения, в какия когда либо впадали еретики, гнездятся в дебрях Аристотелевой метафизики? Пропадай он совсем, этот Аристотель. Я не хочу, чтоб его матафизика лишила меня чистоты моей веры.

-- Юноша! проговорил архидиакон;-- во время последнего торжественного въезда короля в Париж, у некоего дворянина, по имени Филиппа де-Комин, на чепраке его лошади был вышит девиз, о котором я советую тебе пораздумать. Девиз этот гласит: qui non laborat, non manducet {Кто не работает, да не ест.}.

Школяр простоял несколько минут молча, почесывая у себя за ухом и уставив глаза в землю с недовольным видом. Потом он вдруг повернулся к Клоду с живостью трясогузки.

-- И так, добрый братец, вы не хотите мне дать даже одного су, чтоб я мог купить хлеба у пекаря?

-- Qui non laborat, non manducet.

При этом ответе неумолимого архидиакона, Жеган закрыл голову руками, точно плачущая женщина, и воскликнул раздирающим голосом: Οτοτοτοτοτοῖ!

-- Это что такое, милостивый государь? спросил Клод, озадаченный подобной выходкой.

Школяр поднял на него глаза, которые он перед этим изо всех сил тер кулаками, чтобы они покраснели -- будто от слез, и отвечал, нисколько не смущаясь: -- А это по гречески: это анапест Эсхила, превосходно выражающий отчаянье.

И он разразился таким громким и веселым хохотом, что архидиакон не выдержал и улыбнулся. Ведь, в сущности, сам Клод был виноват: уж очень он избаловал этого мальчика.

-- О милый братец Клод! продолжал Жеган, ободренный этой улыбкой, -- взгляните на мою худую обувь. Есть-ли в целом свете котурн более трагический, чем башмаки, просящие каши?

-- Я тебе пришлю новую обувь, но денег не дам, отвечал архидиакон, снова впадая в свой прежний строгий тон.

-- Братец, один только маленький су! продолжал Жеган с умоляющим видом.-- Я выучу Грациана наизусть, я буду усердно молиться Богу, я буду настоящим Пифагором по учености и добродетели; но, ради Бога, дайте мне один су! Неужто вы хотите, чтобы голод забрал меня в свою пасть, которая зияет передо мною, более черпая, зловонная и глубокая, чем тартар, или чем нос монаха?

Клод только покачал своей старообразной головою.-- Qui non laborat...

Жеган не дал ему договорить.

-- А коли так, воскликнул он, то к чорту все! Да здравствует веселье! Я пойду шататься по трактирам, буду затевать драки, бить посуду и хороводиться с девицами легкого поведения.

И с этими словами он бросил свою шапку об стену и прищелкнул пальцами, точно кастаньетами.

Архидиакон посмотрел на него мрачным взглядом.

-- Жеган, у тебя нет души!

-- В таком случае по Эпикуру мне недостает чего-то такого, состоящого из некоей вещи, не имеющей названия.

-- Жеган, тебе надо серьезно подумать о том, чтобы исправиться.

-- Что за притча! проговорил Жеган, попеременнно посматривая то на брата, то на колбы, стоявшия на печи.-- Неужто все здесь крючковатое и изогнутое -- не только стклянки, но и понятия?

-- Жеган, ты стоишь на покатой плоскости. Знаешь-ли, куда ты идешь?

-- В кабак, отвечал Жеган.

-- Кабак доводит до позорного столба.

-- А чем позорный столб хуже фонарного столба? Быть может он-то и есть тот фонарь, с которым Диогену удалось-бы найти человека.

-- От позорного столба недалеко и до виселицы.

-- Виселица -- это весы, на одной чаше которых лежит человек, а на другой -- вся земля. Разве не лестно быть таким человеком?

-- Виселица-же ведет в ад.

-- А что такое ад?-- Большой костер, вот и все.

-- Ох, Жеган, Жеган! Плохо ты кончишь!

-- За то начну в свое удовольствие.

В эту минуту на лестнице послышались шаги.

-- Тише, проговорил архидиакон, прикладывая палец.-ж губам, -- это maître Жак идет.-- Слушай, Жеган, добавил он шепотом, сохрани тебя Бог проговориться кому нибудь о том, что ты здесь увидишь, или услышишь. Полезай-ка скорее в печь, и смотри, лежи там смирнехонько.

Школяр забился в печь. Тут его осенила богатая мысль.

-- А кстати, братец Клод, пожалуйте-ка мне флорин, чтоб я лежал смирно.

-- Молчи! Обещаю тебе флорин.

-- Нет, мне его надо в руки.

-- Так на-же, отвяжись только! воскликнул архидиакон, сердито бросая ему свою сумку. Жеган снова скрылся в печи, и дверь отворилась.