Книга седьмая. III. Колокола

После того утра, в которое Квазимодо пришлось выстоять у позорного столба, население, жившее по близости от собора Богоматери, стало замечать, что рвение звонаря к своей должности значительно ослабело. В прежния времена он рад был воспользоваться каждым предлогом, чтобы потрезвонить, и угощал околодок серенадами на колоколах, почти не прерывавшимися от заутрени и до конца вечерни. Торжественно гудел большой колокол, призывая народ к обедне, целые гаммы выделывали малые колокола по случаю какой нибудь свадьбы, или крестин, и в воздухе постоянно разливались сочетания самых разнообразных и мелодичных звуков. Старый собор с его гулкими сводами весь был наполнен этими звуками и, казалось, находился в каком-то непрерывном ликованьи. В нем чувствовалось присутствие какого-то причудливого и шутливого духа, который пел устами всех этих колоколов. Теперь дух куда-то исчез; собор стоял угрюмый и молчаливый. В праздничные дни и во время похорон раздавались удары колокола, положенные по уставу, и только эти удары звучали как-то сухо и безжизненно. От тех двух источников звуков, которыми располагает церковь,-- от органа, оглашающого её внутренность, и от колоколов, гудящих снаружи, оставался один только орган. Можно было подумать, что на колокольне уже не стало музыканта. Между тем Квазимодо попрежнему жил в соборе. Что же такое с ним сделалось? Стыд-ли и отчаянье позорного столба грызли еще его сердце? Удары ли палача продолжали отзываться нескончаемым эхом в его душе? Неужели впечатление, произведенное на него позорным наказанием, было так сильно, что все убило в нем, даже его любовь к колоколам? Или, быть может, у собора нашлась соперница, вытеснившая прежнюю страсть из сердца звонаря и большой колокол с его четырнадцатью младшими братьями был позабыт из за чего-то другого, более достойного любви и более пленительного?

Случилось так, что в 1482 году, праздник Благовещенья,-- 25-го марта,-- приходился во вторник. В этот день воздух был такой чистый и благодатный, что Квазимодо почувствовал, что в нем снова пробуждается его прежняя любовь к колоколам. Он поднялся на северную башню, как раз в то время, когда церковный сторож отворял настеж громадные двери собора, а двери эти в то время были деревянные, обитые поверх дерева кожей, с позолоченными гвоздями по краям и с наличниками, покрытыми резьбою "весьма искусной работы".

Поднявшись на тот этаж башни, где помещались колокола, Квазимодо некоторое время, печально качая головою, смотрел на своих любимцев, как бы сокрушаясь о том, что между ними и его сердцем стало что-то постороннее. Но когда он раскачал их, когда он почувствовал, как под его рукою приходит в движение эти кисть колоколов, когда он увидел,-- потому что слышать ее он не мог,-- как эта октава, трепеща и замирая, то поднимается, то спускается по лестнице звуков, точно птица, перепрыгивающая с ветки на ветку, когда, словом, бедным глухим уродом овладел демон, именуемой музыкой, и стал потрясать своей гремушкой, с которой так и сыпался целый дождь блестящих трелей, фуг и arpegio,-- тут он снова почувствовал себя счастливым, он все позабыл и радость, наполнявшая его сердце, отразилась и на его лице.

Он суетился, хлопал в ладоши, перебегал от одного колокола к другому и подбодрял своих медных певцов голосом и жестами, точно капельмейстер, воодушевляющий оркестр живых музыкантов.

-- А ну-ка, Габриэлла, говорил он, -- рявкни на всю площадь, -- ведь сегодня праздник!.. Эй, Тибо, не дремать! ты у меня что-то отставать вздумал. Да живее же, лентяй! Заржавел ты, что-ли?.. Вот так! Быстрее, быстрее, чтоб не видно было, как перебегает от стенки к стенке твой язык. Пускай они все оглохнут так же, как и я... Молодец, Тибо! Важно!.. Ах, Гильом, Гильом! И не стыдно тебе? Ты всех больше; вон Пакье -- самый маленький между вами, а работает лучше тебя. Ну вот, хочешь, побьемся об заклад, что для тех, которые могут слышать, он слышнее, чем ты?.. Вот, что хорошо, то хорошо, моя Габриэлла! только громче, еще громче... А вы там чего наверху прохлаждаетесь вдвоем, воробьи? Я что-то не вижу, чтобы вы подавали голос. Хороша медная пасть, которая словно зевает, когда нужно петь! Живо, за работу! Сегодня Благовещенье. Солнце светит во все лопатки, надо, чтоб и трезвон был на славу... Бедный Гильом, совсем ты у меня запыхался. Ох ты мой толстяк!..

Он весь был поглощен понуканьем своих колоколов, которые раскачивались взапуски друг пред другом и потрясали своими блестящими хребтами, точно шумливая шестерня испанских муллов, подхлестываемая то там, то здесь погонщиком.

Вдруг, заглянув как-то в отверстия, образующияся между чешуями черепиц, которыми выложена до известной высоты отвесная стена колокольни, он увидел на площади молодую девушку в странном наряде; девушка эта остановилась недалеко от собора и разостлала на земле ковер, на котором тотчас же расположилась небольшая коза; кругом начинал собираться народ. Это зрелище мигом изменило течение его мыслей; музыкальный энтузиам его тотчас же застыл, как застывает растопленная смола от пахнувшого на нее воздуха. Он остановился, повернулся спиною к колоколам и, притаившись за навесом из черепиц, устремил на танцовщицу тот задумчивый, кроткий, нежный взгляд, который уже однажды так удивил архидиакона. Между тем позабытые колокола замерли все разом, к великому разачарованию всех любителей колокольного звона, которые так простодушно было заслушались музыки Квазимодо, столпившись на мосту Менял, а теперь вынуждены были разойтись озадаченные, точно собака, которой показали кость, а вместо того подсунули камень.