Книга седьмая. II. Священникъ и философъ -- не одно и тоже

Священник, которого молодые девушки заметили на вершине северной башни собора и который, наклонившись над площадью, так внимательно смотрел на пляску цыганки, был, действительно, архидиакон Клод Фролло.

Читатель не позабыл, конечно, про ту таинственную келью, которую архидиакон отвел себе в этой башне. (Не знаю, замечу мимоходом,-- не та ли это самая келья, внутренность которой и теперь можно видеть в небольшое квадратное слуховое окно, проделанное на высоте человеческого роста, в восточной стороне той платформы, которая служит основанием для башен собора; теперь келья эта -- ни что иное, как нора, пустая, обнаженная и полуразрушенная. Стены её покрытые полуобвалившейся штукатуркой, украшены там и сям плохими, пожелтелыми гравюрами, изображающими фасады различных соборов. Я подозреваю, что в этой норе только летучие мыши да пауки имеют совместное жительство и что в ней, следовательно, ведется двойная истребительная война против мух).

Каждый день, за час до восхода солнца, архидиакон подымался по лестнице башни и запирался в этой келье, где он нередко проводил целые ночи. В этот день, в ту самую минуту, когда он достиг низкой двери, которая вела в его любимое убежище, и уже вкладывал в замок небольшой сложный ключ, который он постоянно носил при себе в сумке, привешенной к его поясу, до слуха его донесся звук бубна и кастаньет. Звук этот раздавался с площади перед собором. В келье же, как мы уже сказали, было одно только небольшое окно, выходившее на кровлю собора. Клод

Фролло поспешно вынул ключ из замка и, минуту спустя, он уже стоял на вершине башни, в той угрюмой и сосредоточенной позе, в которой заметили его молодые девушки отеля Гондлорье.

Он стоял, задумчивый и неподвижный, весь поглощенный одной только мыслью, занятый одним только зрелищем. Весь Париж разстилался у его ног, с безчисленными стрельчатыми кровлями своих зданий, с мягко волнующеюся линиею возвышенностей, опоясывавших его горизонт, с рекою, бегущею змеиными изгибами под мостами, с народом, катящим свои волны по улицам, с облаками дыма, извергаемого тысячами труб, с массою зданий, которые точно цепь нагроможденных друг на друга холмов, теснили собор со всех сторон. Но во всем этом городе архидиакон видел только одну точку мостовой,-- площадь перед собором; во всей этой толпе для него существовало одно только лицо -- лицо цыганки.

Трудно было бы сказать, что выражал его взгляд, устремленный на девушку, и какого рода огонь светился в нем. Взгляд этот был неподвижен, а между тем в нем сказывались смущение и тревога. Глядя на полную неподвижность всего его тела, по которому лишь изредка пробегал какой-то механический трепет, подобный содроганию дерева от налетевшого на него порыва ветра, глядя на его локти, которые так и замерли в раз принятом положении и более походили на мрамор, чем те перила, на которые они опирались, глядя, наконец, на окаменелую улыбку, исказившую его лицо, можно было подумать, что в Клоде Фролло живут одни только глаза.

А цыганка тем временем плясала; она вертела свой бубен, держа его на кончике пальца, и, по временам, подбрасывала его в воздухе, выделывая всем телом различные фигуры провансальской сарабанды. Проворная, легкая и веселая, она и не подозревала зловещого взгляда, тяготевшого отвесно над её головою.

Вокруг неё волновалась толпа. От времени до времени какой-то человек, одетый в желтый и красный казакин, заставлял зрителей отодвигаться несколько назад, чтобы очистить вокруг неё свободное пространство; сделав свое дело, человек этот снова усаживался на стул, поставленный в нескольких шагах от танцовщицы, и брал к себе на колени голову козы. То был, повидимому, спутник танцовщицы. Клод Фролло с высоты своей башни не мог разглядеть его лица.

Как только архидиакон заметив этого незнакомца, внимание его, повидимому, раздвоилось между танцовщицей и её спутником, причем лицо его все более и более омрачалось. Вдруг он выпрямился и по всему его телу пробежала дрожь.-- "Что это за человек? пробормотал он сквозь зубы. Я всегда видел ее одну".

Он снова скрылся под извилистыми сводами винтообразной лестницы и спустился с башни. Проходя мимо полуотворенной двери того помещения, где висели колокола, он увидел нечто, поразившее его изумлением: Квазимодо, высунувшись в одно из отверстий этого черепичного навеса, смотрел и с своей стороны на площадь. Он был до такой степени погружен в свое созерцание, что не заметил даже, как мимо его прошел его приемный отец. В его уродливом единственном глазу светилось какое-то странное выражение: то был взгляд, полный умиления и восторга.

"Странное дело! пробормотал Клод. Неужели он на цыганку так смотрит?" -- Архидиакон продолжал задумчиво спускаться по лестнице. Несколько минут спустя, он вышел на площадь тою дверью, которая находится у подножие башни.

-- Куда же делась цыганка? спросил он, смешиваясь с толпой зрителей, которые сбежались на звук бубна.

-- Не знаю, отвечал один из его соседей,-- она куда-то пропала. Кажется она пошла плясать вон в том доме, насупротив, куда ее позвали.

Вместо цыганки, на том самом ковре, арабески которого за минуту перед тем исчезали под капризными узорами пляски, архидиакон увидел лишь незнакомца в красном и желтом казакине, который, чтоб заработать малую толику денег, расхаживал кругом, прижав локти к бокам, запрокинув голову назад, с лицом, налитым кровью, с вытянутой шеей, и держал стул на зубах. К этому стулу он привязал кошку, которую временно предоставила в его распоряжение одна из женщин, живших по близости, и которая отчаянно мяукала с перепуга.

-- Пресвятая Дева! воскликнул архидиакон в ту минуту, когда фигляр, обливась потом, прошел мимо его с своей пирамидой из стула и кошки, -- чем это вздумал заниматься maître Пьер Гренгуар!

Строгий голос архидиакона так поразил бедняка, что он потерял равновесие вместе со всем своим искусно нагроможденным друг на друга добром, и кошка полетела вместе со стулом на головы присутствующих среди невообразимых воплей, поднявшихся в толпе.

По всем вероятиям Пьеру Гренгуару -- (ибо это действительно был он) -- пришлось бы жестоко поплатиться за свою вину перед хозяйкой кошки и перед всеми физиономиями, ушибленными и расцарапанными по его милости, если бы он не поспешил воспользоваться первой минутой смятения и не укрылся в соборе, куда Клод Фролло знаком позвал его за собою.

Внутри собора в эту пору дня было уже пусто и темно; лампады, зажженные перед приделами, светились как звездочки на ночном небе, так глубок был мрак, окутывавший церковные своды. Только большая розетка фасада, в разноцветные стекла которой ударял горизонтальный солнечный луч, отливала среди окружающого мрака игрою самоцветных камней и отбрасывала свой ослепительный спектр на противуположную стену.

Пройдя несколько шагов по собору, патер Клод остановился, прислонясь к колонне, и вперил в Гренгуара проницательный взгляд. То был не тот взгляд, которого с таким страхом ожидал Гренгуар, пристыженный тем, что попался на глаза столь серьезному и ученому мужу в костюме фигляра. Священник смотрел на него без всякой примеси иронии и насмешки, взгляд его был серьезный, спокойный и пронизывающий насквозь. Архидиакон первый нарушил молчание.

-- Ну, maître Пьер, вы должны мне многое объяснить. И во первых, скажите, отчего это вы пропадали без малого два месяца, а теперь вдруг отыскались на площади, да в каком чудесном наряде: одна половина желтая, другая красная, точно кодебекское яблоко?

-- Messire, жалобно отвечал Гренгуар, наряд мой, точно, изумительный и, верьте, я более сконфужен им, чем кошка, которой нахлобучили бы на голову тыкву. Я знаю, с моей стороны непростительно подвергать под этим дурацким казакином плечевую кость философа-пифагорейца риску получить палочные удары от господ сержантов городской стражи. но как же быть, высокочтимый учитель? Виноват во всем мой старый кафтан, который предательски покинул меня в начале зимы, под тем предлогом, что он совсем развалился и что ему пора отдохнуть в корзине тряпичника. Что делать! Цивилизация еще не достигла той высокой ступени развития, при которой можно бы было ходить нагишом, как того желал Диоген. К тому же все это время дул очень холодный ветер и январь -- самый неподходящий месяц в году для попыток вводить этого рода усовершенствованья в жизнь человечества. Казакин этот подвернулся мне под руку, я взял его и бросил свой старый черный кафтан, который, для такого герметика, как я, был недостаточно герметичен. И вот, вы меня видите облеченным в наряд гистриона, который еще раньше меня носил блаженный Генезий {Христианский мученик времен императора Диоклетиана. Он был актером по профессии и однажды исполнял роль новообращенного христианина в комическом представлении, дававшемся по случаю въезда императора в Рим и осмеивавшем христианскую религию. Вдруг, посреди представления он объявил, что чувствует, как его озарил внутренний свет, и что он отныне -- христианин на самом деле. Его повели перед императора, но никакие угрозы не могли побудить его взять назад это исповеданье веры и он умер в мучениях. Прим. перев. }. Что же делать! бывают такия временные затмения в судьбе человека. Ведь вот и Аполлон нас свиней у царя Адмета.

-- Славным вы ремеслом занимаетесь, нечего сказать! проговорилт архидиакон.

-- Я согласен, учитель, что гораздо лучше философствовать или поэзией заниматься, раздувать огонь в алхимическом горне, или следить за течением светил небесных, нежели носить кошек на стульях перед уличными зеваками. По этой самой причине, когда вы меня окликнули, я почувствовал себя таким-же дураком, как осел, очутившийся перед вертелом. но как-же быть, о достойный мой учитель? Есть, пить -- надо каждый день и самый превосходный александрийский стих не заменит в этом отношении доброго куска сыра. Между тем, как вам известно, я сочинил эту мистерию в честь принцессы Маргариты Фландрской, а город мне за нее до сих пор ничего не заплатил, под тем предлогом, что она была не из самых лучших произведений этого рода, -- как будто за четыре ефимка можно дать трагедию Софокла! И так, мне ничего более не оставалось, как умереть с голоду; но тут на мое счастье открылось, что в челюсти у меня преизрядная сила, вот я и сказал своей челюсти: "позаймись-ка фокусами, в которых бы можно было видеть твою силу и ловкость, корми себя сама: "Ale te ipsam". Компания оборванцев, с которыми я свел дружбу, научила меня всевозможным атлетическим штукам и теперь я каждый вечер даю жевать своим зубам тот хлеб, который они заработали в поте лица моего. Оно, конечно, коли разсудить хорошенько, concedo,-- я согласен, что незавидное это употребление для моих умственных способностей и что не для того человек создан, чтобы всю жизнь бить в бубен и кусать стулья; но, уважаемый учитель, жить недостаточно, надо еще чем нибудь поддерживать свое существование.

Клод Фролло слушал его молча. Вдруг в его глубоко-лежащих глазах показалось такое пытливое выражение, что Гренгуар почувствовал, как будто этот взгляд врезается ему в самую душу.

-- Все это прекрасно, maître Пьер, но отчего, позвольте спросить, вы теперь расхаживаете до городу в обществе этой египетской танцовщицы?

-- Как отчего? отвечал Гренгуар, -- да оттого, что она моя жена, а я её муж.

Сумрачный взгляд священника вспыхнул зловещим огнем.

-- Как, несчастный! воскликнул он, в бешенстве хватая Гренгуара за руку, -- ты осмелился это сделать? Ты мог настолько позабыть Бога, чтобы прикоснуться к этой твари?

-- Клянусь вам, монсиньор, спасением своей души, отвечал Гренгуар, дрожа всем телом,-- я никогда до неё не прикасался, если ужь это вас так безпокоит.

-- Так что-ж ты мне городишь про мужа и про жену? прого ворил священник.

Тут Гренгуар передал ему, насколько мог в сжатом виде, то, что уже известно читателю о похождениях его во "Дворе Чудес" и о бракосочетании, заключенном посредством разбитой кружки. Судя по его разсказу, брак и до сих пор оставался незавершенным и цыганка каждый вечер умела от него увертываться так же, как и в первую ночь.-- "Конечно, заключил Гренгуар,-- это неприятно, но вся беда, видите ли, в том, что я, кажется, имел несчастье жениться на девственнице".

-- Что вы хотите этим сказать? спросил архидиакон, который, слушая разсказ Гренгуара, мало по малу успокоился.

-- Объяснить это довольно трудно, отвечал поэт.-- Тут в дело замешано суеверие. Жена моя, как мне разсказывал один старый бродяга, которого у нас называют герцогом Египетским, была в детстве подобрана на дороге чужими, или обронена своими, что в сущности сводится на одно и тоже. На шее она носит талисман, при помощи которого она, как говорят, рано или поздно, найдет своих родителей. Но талисман этот утратит свою силу, если молодая девушка утратит свою невинность. Вследствие этого-то мы с ней оба и живем как нельзя более добродетельно.

-- Так вы полагаете, maître Пьер, продолжал Клод, лицо которого прояснялось все более и более, что к этой твари еще не приближался ни один мужчина?

-- Да где-же мужчине, патер Клод, одолеть суеверие? Раз она забрала себе эту штуку в голову, тут ужь с ней ничего не поделаешь. Конечно, диковинная вещь -- встретить такую монашескую недоступность среди цыганщины, где девицы вообще недоступностью не отличаются. Но она, для защиты своей, имеет три орудия: во первых -- герцога Египетского, который принял ее под свое покровительство, разсчитывая, быть может, продать ее какому нибудь аббату; во вторых -- все её племя, которое почему-то чтит ее, точно какую святыню; а в третьих -- некий миниатюрный кинжал, который плутовка постоянно прячет где-то на себе, не взирая на запрещение господина прево, и который тотчас-же очутится у неё в руке, если только пожать ее за талью. Бедовая она, я вам скажу, -- как есть оса!

Архидиакон осыпал Гренгуара вопросами.

По разсказам нашего поэта, Эсмеральда была безобидное и прелестное создание, которое можно бы было назвать совсем красавицей, еслибы не презрительная гримаска, которую у неё вошло в привычку делать от времени до времени; натура она была наивная и страстная, пребывавшая еще в полном неведеньи обо всем и на все отзывавшаяся восторженно; для неё еще не существовало различия между мужчиной и женщиной,-- она об этом даже в снах своих еще грезила. Такою она уже вышла из рук матери природы. Больше всего на свете любила она танцы, шум и жизнь под открытым небом. Она изображала из себя нечто среднее между пчелою и женщиной, на ногах у неё словно были невидимые крылья и жила она, кружась в каком-то вихре. Свойства эти выработались в ней под влиянием той бродячей жизни, которую она постоянно вела. Гренгуару удалось от неё узнать, что в самом раннем детстве она исходила всю Испанию и Каталонию, побывала в Сицилии и, даже, кажется, была уведена цыганским табором, к которому принадлежала, в Алжирское королевство, которое, как известно, находится в Ахаии, примыкающей с одной стороны к малой Албании и Греции, а с другой стороны -- к Сицилийскому морю, ведущему в Грецию. Цыгане, пояснил далее Гренгуар, состоят вассалами алжирского короля, который есть верховный повелитель всех белых мавров. Как бы то ни было, достоверно то, что Эсмеральда совсем еще ребенком попала во Францию через Венгрию. Из всех этих странствований она вынесла обрывки каких-то странных наречий, песни и понятия, совсем не похожия на французския: вследствие этого самая речь её была так же пестра, как и наряд, на половину французский и на половину африканский. Впрочем, население тех парижских кварталов, в которых она всего чаще показывалась, любило ее за веселость, живость и миловидность, за её пляски и песни. Во всем городе она считала, что только два существа ее ненавидят: -- затворница Роландовой Башни, злющая старуха, которая имеет какой-то особенный зуб против цыган и осыпает бедную танцовщицу проклятиями каждый раз, как та проходит мимо её окна; да еще какой-то священник, который при встрече постоянно пугает ее странными взглядами и словами.

Последнее обстоятельство, повидимому, смутило архидиакона, по Гренгуар не обратил на это особенного внимания: за последние два месяца у него совсем изгладились из памяти странные события того вечера, когда он впервые встретил цыганку, и он позабыл про загадочную роль, которую во всем этом играл архидиакон. А впрочем, продолжал он свой разсказ, маленькая танцовщица ничего не боится. Она не занимается гаданьем и это ограждает ее от судебных преследований по обвинению в колдовстве,-- преследований, которым так часто подвергаются цыганки. К тому же он, Гренгуар, заменяет ей брата за невозможностью быть её мужем. Вообще говоря, философ весьма терпеливо переносил этот платонический брак. Ведь как бы то ни было, а все-таки, благодаря последнему, он имел приют и кусок хлеба. Каждое утро он выходил из своего бродяжнического квартала на промысел; всего чаще он ходил вместе с цыганкой; он помогал ей собирать с прохожих дань мелких монет на перекрестках, а вечером он возвращался с нею под общий кров, предоставлял ей запираться на ключ в своей коморке и засыпал сном праведника. Такое существование, по его словам, не лишено быть своего рода приятности и представляло особые удобства для мечтателя. К тому же Гренгуар, говоря по совести, и сам хорошенько не знал, точно ли он ужь так безумно влюблен в цыганку. Он, пожалуй, в одинакой мере любил и козу. Что за прелестное это было животное! Ласковое, умное, понятливое, и в добавок еще ученое. Такия ученые животные очень часто попадались в средние века; им дивились и они нередко навлекали подозрения на своих хозяев, доводившия последних до костра. Впрочем, чародейства козы с золочеными копытами были самого невинного свойства. Гренгуар объяснил их архидиакону, которого, повидимому, все эти подробности сильно интересовали. В большинстве случаев достаточно было поднести козе бубен известным образом, чтоб заставить ее проделать ту или другую штуку. Она была обучена всему этому самой Эсмеральдой, которая обладала удивительным талантом к дрессировке этого рода,-- до того, что ей понадобилось не более двух месяцев, чтобы научить козу складывать из подвижных букв слово Феб.

-- Феб! проговорил священник, -- но почему же именно Феб?

-- А ужь этого, право, не знаю, отвечал Гренгуар.-- Быть может она предполагает в этом слове какую нибудь таинственную, сверхъестественную силу. Она часто твердит его вполголоса, когда думает, что возле неё никого нет.

-- И вы уверены, спросил Клод, снова устремляя на него свой проницательный взгляд, что это -- слово, а не имя?

-- То есть чье же имя? проговорил поэт.

-- А почем я знаю! отвечал священник.

-- Вот что я думаю, messire. Эти цыгане все отчасти гвебры и поклоняются солнцу. Так вот, поэтому она и избрала слово Феб.

-- Ну, для меня это далеко не так ясно, как для вас, maître Пьер.

-- А впрочем, мне-то какое дело! Пускай она себе бормочет про своего Феба сколько душе угодно. Достоверно одно только, что Джали любит меня уже теперь почти так же, как и свою госпожу.

-- Кто это Джали?

-- А коза.

Архидиакон положил подбородок на руку и с минуту казался погруженным в раздумье. Вдруг он круто повернулся к Гренгуару.

-- И ты мне клянешься, что не прикасался к ней?

-- К кому? переспросил Гренгуар,-- к козе?

-- Нет, к этой женщине.

-- К жене-то моей? Клянусь вам, что нет.

-- А ты часто бываешь с нею наедине?

-- Каждый вечер, по доброму часу.

Клод нахмурил брови.

-- Ого! Solus cum sola non cogitabuntur orare Pater noster.

-- По чести, я могу прочесть и Pater noster, и Ave Maria, и Credo in Deum patrem omnipotentum, а она на меня и вниманья не обратит.

-- Поклянись мне утробою твоей матери, грозно повторил архидиакон, что ты до этой твари пальцем не дотрогивался.

-- Я мог бы поклясться в придачу и головой моего отца, так как эти две вещи имеют между собой некоторое соотношение. Но, досточтимый патер, позвольте мне, в свою очередь, предложить вам один вопрос.

-- Говорите, милостивый государь.

-- Вам-то какое дело до всего этого?

Бледное лицо архидиакона зарделось точно лицо молодой девушки. Он с минуту простоял молча и затем отвечал с видимым смущением.

-- Видите ли, maître Гренгуар,-- вы еще пока, насколько я мог судить, не бросили свою душу на вечную погибель. Я принимаю в вас участие и желаю вам добра, а потому должен сказать вам, это малейшее прикосновение к этой сатанинской египтянке сделает вас рабом диавола. Вы знаете, что орудием погибели для души всегда бывает плоть. Горе вам, если вы приблизитесь к этой женщине! Вот и все, что я хотел сказать.

-- По правде сказать, раз-то я было попробовал, проговорил Гренгуар, почесывая у себя за ухом; -- это было еще в первый день, -- да только тут же и ожегся.

-- И вы имели эту дерзость, maître Пьер?

Лицо архидиакона опять омрачилось.

-- А в другой раз, продолжал поэт, улыбаясь, я прежде, чем лег спать, заглянул в замочную скважину её коморки и, надо правду сказать, увидел самую очаровательную женщину в сорочке, которая когда либо заставляла скрипеть кровать под движением своей босой ножки.

-- Убирайся к чорту, крикнул Клод, грозно сверкая глазами, и, вытолкав за плечи озадаченного Гренгуара, большими шагами направился под своды собора, выбирая самые темные места.