Книга седьмая. I. О томъ, какъ опасно довѣрять свои тайны козѣ

После описанных нами событий прошло несколько недель. Было начало марта. Солнце, которому Дюбартас, этот классический праотец перифразы {Французский поэт XVI столетия, в свое время имевший большой успех. Особенною известностью пользовалась его поэма о сотворении мира, озаглавленная: La première Semaine ou la Création. Поэма эта в шесть лет выдержала до тридцати изданий. Язык Дюбартаса отличается крайнею вычурностью. Прим. перев. }, не успел еще дать титул "великого герцога сальных свечей",-- тем не менее радостно и лучезарно катилось по небу. То был один из тех благодатных весенних дней, которые выманивают все население Парижа из домов на площади и гульбища и празднуются точно воскресенье. В эти теплые, светлые, ясные дни бывает один час в особенности, когда стоит полюбоваться порталом собора Богоматери. Это тот час, когда солнце, уже близкое к закату, ударяет своими лучами прямо в фасад собора. Лучи эти, становясь все более и более горизонтальными, медленно удаляются с мостовой площади и поднимаются в отвесном направлении вдоль фасада собора, резко обрисовывая игрою света и теней безчисленные выпуклости этого фасада, а большая центральная розетка тем временем горит точно глаз циклопа, отражающий в себе огни кузнечного горна.

Была как раз эта пора дня.

Насупротив высокого собора, обагренного лучами заката, на каменном балконе, устроенном над подъездом богатого готического дома, который стоял на углу площади и улицы Нарви, несколько красивых молодых девушек болтали и смеялись между собою со всею грациозною шаловливостью, какую только можно себе представить. С их высоких, остроконечных головных уборов, унизанных жемчугами, длинные покрывала ниспадали до самых пят; тонкия, вышитые шемизетки, прикрывавшия их плечи, распахивались, сообразно с соблазнительной модой того времени, на груди, выставляя на показ красоту девственного бюста; нижние юбки (то был особенный вид утонченного щегольства!) -- отличались еще большею роскошью, чем верхния; девушки с головы до мог были задрапированы в газ, шелк и бархат. По всем этим признакам, а главное, по белизне и нежности их рук, очевидно не знавших работы, не трудно было угадать в них дочерей из знатных семейств и богатых наследниц. И точно, одна из них была девица Флёр-де-Ли де-Гондлорье, а остальные -- её подруги: Диана де-Кристёль, Амелота де-Монмишель, Коломба де-Гальфонтен и маленькая де-Шаншеврие. Все это девицы принадлежали к лучшим семействам королевства и съехались в доме вдовствующей госпожи де-Гондлорье по случаю ожидаемого приезда его светлости, сира де-Божё {Sire de Beaujeu -- зять Людовика XI, женатый на его дочери Анне, которая впоследствии играла такую видную роль в событиях, в качестве регентши королевства во время несовершеннолетия брата своего, Карла VIII. Прим. перев. }, и его супруги, которые должны были в апреле прибыть в Париж и выбрать для невесты дофина, Маргариты, почетную свиту девиц; эта свита затем должна была отправиться в Пикардию вместе с посольством, назначенным для встречи принцессы и для принятия её из рук фламандцев. Все окрестные дворяне, на тридцать льё кругом, добивались этой чести для своих дочерей и многие уже заблаговременно привезли, или прислали их с этою целью в Париж. Те девицы, имена которых мы перечислили выше, были оставлены своими родителями под охраной почтенной госпожи Алоизы де-Гондлорье, вдовы бывшого командира королевских стрелков, уединенно жившей вместе с своей единственной дочерью в собственном доме, на площади собора Богоматери в Париже.

Балкон, на котором сидели эти молодые девушки, примыкал к богато отделанной комнате, стены которой были обиты фламандской кожей бурого цвета с тиснеными золотыми листьями. Балки, параллельно расположенные вдоль потолка, тешили глаз множеством оригинальных резных украшений, пестревших красками и позолотой. Баулы, стоявшие у стен, равным образом были покрыты резьбою, среди которой там и сям блестели эмалевые украшения великолепной работы. Над богатым буфетом красовалось фаянсовое изображение кабаньей головы, а два приступка, на которые был поставлен буфет, означали, что хозяйка дома -- жена или вдова рыцаря-баннерета {Баннеретами назывались рыцари, имевшие право носить при себе знамя. Прим. перев. }. В глубине комнаты, рядом с камином, покрытым сверху до низу щитами и гербами; сидела в роскошном кресле, обитом красным бархатом, сама вдова де-Гондлорье, лицо и наряд которой явственно изобличали её пятидесяти-пяти-летний возраст. Возле неё стоял молодой человек, наружность которого производила довольно внушительное впечатление, хотя и отзывала несколько тщеславием и фанфаронством. То был один из тех красавцев, от которых все женщины бывают без ума, хотя между мужчинами люди серьезные и умеющие распознавать физиономии проходят мимо их, пожимая плечами. Молодой человек этот был одет в блестящий мундир капитана королевских стрелков,-- мундир, слишком близко напоминающий костюм Юпитера, уже знакомый нам из первой книги настоящого правдивого повествования, чтобы стоило еще раз утруждать читателя его описанием.

Молодые девушки сидели частью в комнате и частью на балконе, расположившись -- одни на подушках из утрехтского бархата, вышитых золотом по углам, а другия на дубовых скамьях с резьбою, изображавшею цветы и разные фигуры. У каждой из молодых девушек лежала на коленях часть большой пелены, которую они вышивали сообща и один конец которой влачился по полу, покрытому цыновкой.

Они разговаривали между собою с тем особенным шушуканьем и теми взрывами сдерживаемого смеха, без которых не обходится беседа молодых девушек, раз в их общество попал молодой человек. Но молодой человек, одного присутствия которого было достаточно, чтобы взбудоражить тщеславие всей этой стаи молодых девушек, повидимому очень мало интересовался ими с своей стороны и, между тем как красавицы на перебой друг перед другом старались привлечь на себя его внимание, он, казалось, всего более был занят пряжкою своего пояса, которую чистил лосинной своей перчаткой.

От времени до времени пожилая дама заговаривала с ним в пол голоса и он отвечал ей, как умел, с натянутою вежливостью и неловко. По улыбкам госпожи Алоизы и по тем многозначительным подмигиваниям, которыми она, разговаривая шопотом с капитаном, указывала на свою дочь, Флёр-де-Ли, не трудно было догадаться, что тут уже состоялась помолвка и что, по всем вероятиям не далеко и до свадьбы. Но в тоже время холодность и сконфуженный вид капитана показывали, что с его стороны, по крайней мере, о любви уже нет более и помину. На лице его было написано одно только чувство -- чувство стесненности и скуки, -- то, что теперешние гарнизонные подпоручики передали бы изящным и метким восклицанием: "Фу ты, что за собачья обуза!"

Почтенная дама, ослепленная достоинствами своей дочери,-- на то она, бедная, и была матерью, -- не замечала, что офицер вовсе не разделяет её восхищения, и всячески старалась заставить его оценить эти достоинства, то нашептывая ему о необычайной грации, с которой Флёр-де-Ли втыкала иголку в вышиваемую ею материю, то заставляя его любоваться движением её рук при разматываньи мотка.

-- Посмотри, племянник, говорила она, дергая его за рукав, чтоб заставить его наклониться к ней ухом,-- посмотри, вот теперь она нагибается...

-- Ах да, и в самом деле! отзывался он и снова впадал в свое холодное и разсеянное молчание.

Минуту спустя, ему приходилось снова наклоняться, чтобы выслушать подобные речи госпожи Алоизы:

-- Видал ли ты когда нибудь более приветливое лицо, чем у твоей нареченной? Неправда-ли, сердце радуется, глядя на нее? Что за белизна кожи, что за чудный белокурый цвет волос! А руки!-- где ты найдешь такие руки, точно выточенные из слоновой кости? А шея?-- посмотри, она у неё изгибается, точно у лебедя. Нет, знаешь ли, я подчас тебе просто завидую, что ты родился мужчиной. И за что такое счастье этакому гадкому повесе! Ну скажи сам, ведь такой красавицы, как моя Флёр-де-Ли, нигде не найти? Признайся, ведь ты в нее без ума влюблен?

-- Конечно, отвечал он, думая совсем о другом.

-- Да поговори же с ней, шепнула ему вдруг госпожа Алоиза, толкая его за плечи.-- Скажи ей какую нибудь любезность. Что это, какой ты стал робкий за последнее время!

Мы можем заверить читателя, что робость не была ни в числе пороков, ни в числе добродетелей капитана. Он однако же попытался исполнить то, чего от него требовали.

-- Прекрасная кузина, начал он, подходя к Флёр-де-Ли, -- могу я спросить, какой сюжет должен быть изображен на этой картине, которую вы вышиваете?

-- Прекрасный кузен, отвечала Флёр-де-Ли с досадою в голосе,-- я уже три раза вам объясняла, что это изображение Нептунова грота.

Флёр-де-Ли, очевидно, была гораздо проницательнее своей матери и отлично понимала, что означает разсеянность и натянутость в обращении капитана. Последний почувствовал, что надо-же как нибудь поддержать разговор.

-- А для кого предназначается вся эта нептунщина?-- спросил он.

-- Для аббатства сен-Антуан-де-Шан, отвечала Флёр-де-Ли, не поднимая глаз.

Капитан взял в руки один из концов работы и стал его разсматривать.

-- Скажите, прелестная кузина, спросил он,-- что это за жандарм тут трубит в трубу, надувая щеки?

-- Это Тритон, отвечала она.

В отрывистых ответах Флёр-де-Ли все еще звучал легкий оттенок недовольства. Молодой человек понял, что надо ей что нибудь шепнуть на ухо, какой нибудь комплимент или просто какое нибудь общее место,-- все равно. Он наклонился к ней, но, сколько ни ломал себе голову, не мог придумать ничего более нежного и задушевного, как следующая фраза: "Отчего это ваша матушка носит платья с гербами того самого фасона, в котором щеголяли наши бабушки еще во времена Карла VII? Вы-бы ей сказали, кузина, что это теперь уже вышло из моды, и что она с своими петлями и лаврами {Странное сочетание петель и лавров в гербе, которым автор наделяет фамилию Гондлорье объясняется тем, что фамилия эта составлена из двух слов: Gond -- петля (дверная) и laurier -- лавр. Прим. перев. }, вышитыми в виде гербовых щитов на её платье, походит на каминный наличник, который бы вдруг вздумал разгуливать по комнате".

Флёр-де-Ли с укором подняла на него свои прекрасные глаза.

-- И у вас нет других речей для меня? спросила она вполголоса.

А госпожа Алоиза, тем временем, с умилением смотрела на молодых людей, так близко склонившихся друг к другу и о чем-то перешептывавшихся.

-- Вот она молодость-то и любовь! говорила она про себя, играя с застежками своего молитвенника.

Капитан, чувствуя себя все более и более неловко, снова свел разговор на работу своей невесты.-- "А ведь в самом деле, воскликнул он, это прелестная вещь!"

Тут Коломба де-Гальфонтен, другая прелестная блондинка, белая кожа которой как нельзя лучше оттенялась голубою парчею её платья, робко вставила свое слово в разговор, обращаясь к Флёр-де-Ли, в надежде, что за нее ответит капитан: "Скажите, милая Гондлорье, вам не случалось видеть тканые обои отеля Ла-Рошь-Гойон?

-- Это тот отель, ограда которого захватывает садик луврской белошвейки? смеясь спросила Диана-де-Кристёль, у которой зубы были очень хороши и которая поэтому постоянно смеялась.

-- И где еще есть большая старая башня, уцелевшая от прежней городской стены? добавила Амелота де-Монмишель, -- хорошенькая брюнетка, с вьющимися волосами и свежим цветом лица, имевшая привычку постоянно вздыхать, подобно тому, как подруга её постоянно смеялась,-- без всякой причины.

-- Милая моя Коломба, вмешалась госпожа Алоиза, -- вы верно говорите о том отеле, который принадлежал господину де-Баквилю при короле Карле VI? Там, действительно, есть обои прекрасной работы.

-- Карл VII, Карл VII, проворчал про себя молодой капитан, покручивая свой ус, -- ишь ведь какую старину почтеннейшая тетушка помнит!

Госпожа-де-Гондлорье продолжала:-- "Да, да, обои, точно, великолепные. Работа их так хороша, что считается единственной в своем роде.

В эту минуту Беранжера-де-Шаншеврие, стройная семилетняя девочка, смотревшая все время на площадь сквозь узорчатую решетку балкона, воскликнула:-- "Ах, крестная мамаша Флёр-де-Ли, посмотрите, какая хорошенькая танцовщица пляшет на площади и бьет в бубен! А кругом стоит простой народ и смотрит".

И точно, в комнату доносилось с площади звонкое содроганье бубна.

-- Должно быть какая нибудь цыганка, проговорила Флёр-де-Ли, небрежно поворачивая голову в сторону площади.-- А, посмотрим, посмотрим, что это такое! воскликнули её резвые подруги и все бросились к решетке балкона. Флёр-де-Ли, озабоченная холодностью своего жениха, медленно последовала за ними, а капитан, обрадовавшись этой диверсии, положившей конец плохо клеившемуся разговору, отошел в глубину комнаты с довольным видом солдата, которого сменили с дежурства. А между тем ужь на что, кажется, легкое и приятное было дежурство при особе такой красавицы, как Флёр-де-Ли? Было время, когда и сам капитан так думал, но мало по малу настало пресыщение, а близость свадьбы охлаждала его с каждым днем все более и более. К тому-же характер у него был непостоянный и, ужь коли говорить правду, вкусы -- несколько грубоватые. Хотя по происхождению он принадлежал к высшей аристократии, но, протянув несколько лет военную лямку, он усвоил себе казарменные привычки. Ему нравилась таверна и все то, что неразлучно с нею; он чувствовал себе в своей тарелке лишь там, где мог не стесняться по части площадных слов; лагерные любовные похождения, доступные красавицы и легкие победы были его стихией. В родительском дому, однако, он получил кое-какое воспитание, но он слишком рано начал походную жизнь, слишком рано ознакомился с бытом гарнизонных стоянок и изо дня в день аристократический лоск, наведенный на него воспитаньем, стирался от жесткого трения о палаш жандарма. Невесту свою он еще навещал от времени до времени, побуждаемый к тому остатком совестливости, но в доме Флёр-де-Ли он чувствовал себя вдвойне стесненным: во первых, потому, что, растранжирив свой запас любви во всевозможных местах, он сохранял лишь весьма небольшую долю её для невесты; а во вторых, потому, что в обществе всех этих чинных, застегнутых на все пуговицы и строго приличных красавиц он находился под постоянным страхом, как-бы его язык, привыкший к крепким словцам, не отбросил наложенную на него узду и не прорвался каким нибудь выражением, уместным только в таверне. То-то-бы разодолжил! А впрочем, все эти качества уживались в нем с большими претензиями на хороший тон, на изящество в костюме и на красоту. Предоставляем читателю согласовать эти противоречия, наше-же дело, как историка, только засвидетельствовать факт.

И так он стоял несколько минут, прислонившись молча к резному наличнику камина и погруженный в раздумье, а может быть, и ни о чем не думая, как вдруг Флёр-де-Ли, обернувшись, заговорила с ним. Ведь в сущности бедняжке стоило больших усилий выдерживать с ним тон оскорбленной гордости в предыдущем разговоре.

-- Послушайте, милый кузен, начала она,-- вы, помнится, разсказывали нам о цыганке, которую вы, месяца два тому назад во время ночного объезда, спасли из рук целой дюжины разбойников?

-- Кажется, разсказывал, прелестная кузина! отозвался капитан.

-- Так вот, продолжала она, -- не эта-ли самая цыганка пляшет вон там на площади перед собором? Пойдите сюда на балкон, милый кузен Феб,-- не узнаете-ли вы ее в лицо?

В тоне, которым она подзывала его к себе, и в ласковой фамильярности, с которою произнесла его имя, сказывалось желанье примиренья. Капитан Феб-де-Шатопре -- (ибо никто другой, как он фигурирует перед читателем с самого начала настоящей главы), -- не торопясь вышел на балкон.-- "Посмотрите, проговорила Флёр-де-Ли, нежно дотрогиваясь до его руки,-- видите вон ту молоденькую девочку, которая пляшет в кругу народа, -- не ваша-ли это цыганка?"

Феб посмотрел и отвечал:

-- Да, я ее узнаю по козе.

-- Ах, и в самом деле, что за прелестная козочка! воскликнула Амелота, складывая руки с выражением восторга.

-- А что, её рога из настоящого золота? спросила Беранжера.

Госпожа Алоиза, с своего кресла, тоже вмешалась в разговор.-- "Не из тех-ли это цыганок, что прибыли прошлого года в Париж через ворота Жибар?"

-- Матушка, мягко заметила Флёр-де-Ли, -- эти ворота теперь называются Porte d'Enfer.

Девица Гондлорье знала, до какой степени шокируют капитана старомодные выражения её матери. Он уже и теперь начинал хихикать, бормоча сквозь зубы: "Ворота Жибар! Ворота Жибар! Да это еще в те времена они так назывались, когда в них въезжал Карл VI".

-- Крестная! воскликнула в эту минуту Беранжера, вечно бегающие глаза которой как-то случайно поднялись на одну из башен собора,-- посмотрите, что это за черный человек там наверху?

-- Это господин архидиакон де-Жозас, отвечала Флёр-де-Ли.

-- А зоркие у вас должно быть глаза, если вы можете узнать его отсюда, заметила девица Гальфонтен.

-- Как он смотрит на танцовщицу! воскликнула Диана де-Кристёль.

-- Ну, египтянке, должно быть, не сдобровать! заметила Флёреде-Ли.-- Ведь он крепко не жалует их племя.

-- А жаль, что этот человек глядит на нее таким недобрым взглядом, сказала Амелота де-Монмишель.-- Она так восхитительно танцует.

-- Милый кузен Феб, вдруг обратилась к капитану Флёр-де-Ли, блого вы знаете эту цыганку, сделайте ей знак, чтоб она сюда пришла. Она нас позабавит.

-- О да! воскликнули все молодые девушки, хлопая в ладоши.

-- Что за сумасбродная идея! отвечал Феб.-- Она меня, конечно, позабыла и я даже имени её не знаю. Впрочем, если вы желаете, сударыни, я попробую.-- И, наклонившись через перила балкона, он начал кричать:-- Эй, девочка, послушай!

Танцовщица в эту минуту не била в свой бубен. Она повернула голову в ту сторону, откуда донесся этот зов, блестящий взгляд её остановился на Фебе, и она стала как вкопанная.

-- Сюда, девочка! повторил капитан, маня ее пальцем.

Молодая девушка еще раз на него взглянула; затем вся вспыхнула и, взяв свой бубен под мышку, пошла, пробираясь сквозь изумленную толпу, к двери того дома, откуда ее звал Феб. Она шла медленно, шатаясь, и в глазах её было какое-то смутное выражение, напоминавшее птичку, которая подчиняется против воли притягательной силе змеиного взгляда.

Минуту спустя занавес в дверях комнаты приподнялся и цыганка показалась на пороге, вся красная и переконфуженная; она стояла с потупленными глазами, с трудом переводя дух и не смея сделать ни шагу далее.

Беранжера захлопала в ладоши.

Между тем, танцовщица продолжала неподвижно стоять на пороге комнаты. Появление её как-то странно подействовало на всю эту группу молодых девушек. Не подлежит сомнению, что все они были обуреваемы смутным, инстинктивным желанием понравиться красавцу офицеру, что блестящий мундир капитана был мишенью, в которую направлялись все стрелы их кокетства, и что с тех пор, как он явился в их общество, между ними установилось известное глухое соперничество; в этом соперничестве они сами себе не сознавались, но оно, тем не менее, ежеминутно прорывалось и в телодвижениях и в словах. Но так как все они были наделены красотою в приблизительно равной мере, то борьба между ними велась равным оружием и каждая могла надеяться, что победа останемся за нею. Появление цыганки разом нарушило это равновесие. Красота её была так поразительна, что в ту минуту, когда она показалась на пороге, точно лучи какого-то особенного света озарили всю комнату. В этом тесном пространстве, в темной рамке этих обоев и этой резьбы из дерева, она казалась несравненно прекраснее и лучезарнее, чем на площади. Она походила на светоч, который вдруг бы внесли с улицы, залитой сиянием дня, в полумрак комнаты. Молодые аристократки невольно были ею ослеплены. Каждая из них почувствовала какое-то оскорбление, нанесенное её собственной красоте. И тотчас-же в их рядах, если можно так выразиться, произошла перемена фронта. Между ними не было сказано ни слова, но они поняли друг друга как нельзя лучше. Вообще, женщины быстрее понимают друг друга инстинктом, нежели мужчины -- умом. Среди этих молодых девушек появился враг, общий всем им. Все это тотчас же почувствовали и поспешили сомкнуться между собою. Достаточно одной капли вина, чтобы окрасить целый стакан воды; чтоб придать окраску известного настроения целому обществу хорошеньких женщин, достаточно появления одной женщины, более красивой, чем все остальные... в особенности там, где на всю компанию имеется один только мужчина.

Поэтому-то прием, оказанный цыганке, был изумительно холоден. Они окинули ее взглядами с головы до ног, затем переглянулись между собою, -- и все было решено; они без слов угадали мысль, шевелившуюся в каждой из них. Между тем, молодая девушка стояла неподвижно, дожидаясь, чтобы с ней заговорили; она была до того взволнована, что не смела поднять глаз.

Капитан первый нарушил молчание.-- По чести! проговорил он в своем обычном тоне ничем несмущающагося фатовства,-- вот очаровательное-то созданье!-- Как вы ее находите, прелестная кузина?

Замечание это, которое другой, более деликатный поклонник сделал бы, по крайней мере, в полголоса, не могло конечно развеять ревнивые подозрения, заставившия всех присутствующих насторожиться при появлении цыганки.

Флёр-де-Ли отвечала капитану с напускным пренебрежительным снисхождением:-- Ничего, недурна!

Остальные перешептывались между собою.

Наконец, г-жа Алоиза, которую ревность разбирала тем сильнее, это она ревновала не за себя, а за свою дочь, заговорила, обращаясь к танцовщице:-- Подойди-же поближе, милая.

-- Подойди-же поближе, милая! повторила с комичной важностью Беранжера, голова которой не хватала даже до пояса цыганки.

Цыганка приблизилась к креслу знатной вдовы.

-- Прелестное созданье! с вычурной любезностью проговорил Феб, делая с своей стороны несколько шагов на встречу цыганке,-- не знаю, могу ли я разсчитывать на высокое счастье быть узнанным вами...

Она перебила эту речь, обратив на него взгляд и улыбку, дышавшие безконечной кротостью.-- О да, я узнаю вас! проговорила она.

-- Однако память у вас хорошая, заметила Флёр-де-Ли.

-- А живо вы в тот вечер убежали, продолжал Феб:-- Скажите, разве мой вид вас ужь так напугал?

-- О нет! отвечала цыганка.

В этом "о нет!" сказанном вслед за столь-же выразительным "о да!" было что-то странное, больно задевшее за сердце Флёр-де-Ли.

-- А вы, моя красавица, продолжал капитан, язык которого становился развязнее в разговоре с уличной девушкой,-- оставили мне взамен себя премерзейшую образину: кривоглазого и горбатого урода,-- соборного звонаря, если не ошибаюсь. Я слыхал, что он незаконнорожденный сын какого-то архидиакона, и что в него от рождения вселился диавол. Имя у него какое-то мудреное: не то Великая Пятница, не то Вербное Воскресенье, не то Заговенье, словом, названье какого-то такого дня, когда в колокола трезвонят. И он осмеливался вас похищать, как будто такие девушки, как вы, созданы для пономарей! Ведь ишь куда хватил! И какого чорта ему от вас понадобилось? Вы не можете мне этого объяснить?

-- Я ничего не знаю, проговорила она.

-- Какова дерзость! Звонарь затевает похищение девушки, точно виконт какой! Простой смерд -- и охотится на дичь, за которой гоняться в пору только кровному дворянину! Чудеса, да и только! Ну, да и поплатился же он за это. Рука у Пьера Тортерю основательная и любой прохвост, которого он отстегает, долго этого не забудет. Могу вам засвидетельствовать, если только это доставит вам удовольствие, что вашему звонарю Пьер здорово спустил шкуру.

-- Бедняга! проговорила цыганка, в воспоминании которой слова эти воскресили сцену у позорного столба.

Капитан расхохотался.-- Ах ты канальство! воскликнул он. Нашли кого жалеть. Ваше сострадание здесь так же уместно, как султан из перьев на хвосте у свиньи. Да пускай у меня брюхо отростет, как у самого папы, если...

Он круто оборвал свою речь.-- Извините, сударыни, обратился он к остальной компании,-- я кажется чуть было не сказал глупость.

-- Фи, милостивый государь, стыдитесь! проговорила девица Гальфонтен.

-- Он разговаривает с этой тварью на единственном языке, который она способна понять, добавила в полголоса Флёр-де-Ли досада которой разгоралась все более и более. Дальнейшее поведение капитана, конечно, не могло способствовать успокоению этого чувства. В восхищении от цыганки и, главное, от самого себя, он перевернулся на каблуках и проговорил с своею грубою и простодушною солдатскою любезностью: "А важная девка, чорт возьми!"

-- Костюм у неё, надо сознаться, в достаточной мере неприличный! заметила Диана де-Кристёль, смеясь, чтобы выставить напоказ свои великолепные зубы.

Это замечание было лучем света для всех остальных. Оно указало им слабую сторону цыганки; не имея возможности придраться к её красоте, они напустились на её наряд.

-- А и в самом деле, милая, вмешалась Амелота де-Монмишель, с чего это ты вздумала разгуливать по улицам без косынка и без шемизетки?

-- И юбка у тебя так коротка, что просто совестно смотреть, добавила Коломба де-Гальфонтен.

-- Ты дождешься, голубушка, продолжала с кисло-сладкой интонацией Флёр-де-Ли, что тебя за твой золоченый пояс заберут сержанты городской стражи.

-- Ах, девочка! подхватила Диана де-Кристёль с своим неумолимым смехом,-- хоть бы ты рукавами прикрыла свои голые руки,-- они у тебя не были бы такия загорелые.

Эта группа красивых и знатных девиц, скользившая и извивавшаяся по змеиному вокруг уличной танцовщицы, язвя ее своими ядовитыми и злобными языками, представляла зрелище, достойное более умного наблюдателя, чем капитан Феб. Они умели быть жестокими, сохраняя всю свою плавную грацию; они рылись в её убогом и фантастичном наряде из блесток и пестрых тряпок, безпощадно теребя каждую его подробность. Хохоту, насмешкам и унижениям, казалось, не будет конца. Сарказмы приправлялись выражениями высокомерного сострадания и злобными взглядами. Они напоминали тех римских патрицианок, которые тешились, запуская булавки в грудь красивой невольницы. Их можно было принять за свору стройных гончих, кружащихся с раздувшимися ноздрями и сверкающими глазами вокруг несчастной лесной лани, от растерзания которой их удерживает строгий взгляд хозяина.

Да и что значила какая нибудь жалкая уличная танцовщица перед этими знатными девушками? Они, повидимому, не обращали никакого внимания на её присутствие и говорили при ней, или с нею, о ней же самой как о вещи, довольно красивой на взгляд, но неопрятной и презренной.

Цыганка отлично чувствовала эти булавочные уколы. По временам лицо её заливалось румянцем стыда, а в глазах зажигалась гневная искра. Казалось, вот-вот с языка её сорвется слово отпора всем этим оскорблениям; нижняя губа её складывалась в ту презрительную гримасу, которая уже знакома читателю. Но она оставалась неподвижна и смотрела на Феба покорным, печальным и кротким взглядом. В этом взгляде прорывалось так же счастье и нежность. Она, повидимому, сдерживалась, боясь, чтоб ее не прогнали.

А Феб между тем хохотал и заступался за цыганку с какою-то смесью нахальства и состраданья.

-- Вы их, милочка, не слушайте, говорил он, позвякивая своими золотыми шпорами. Пускай себе смеются! Ваш наряд, точно, немножко странен, но такой красотке, как вы, всякое платье к лицу.

-- Боже мой! воскликнула белокурая Гальфонтен, выпрямляя свою лебединую шею, с горькой улыбкой,-- господа королевские стрелки, как я вижу, очень легко воспламеняются от огня цыганских глаз.

-- А почему бы и нет? проговорил Феб.

При этом ответе, небрежно брошенном капитаном на подобие камня, который швыряют, не глядя, куда он упадет, Коломба захохотала, а за ней принялись хохотать и Диана, и Амелота, и Флёр-де-Ли,-- последняя, впрочем, со слезами на глазах.

Цыганка, которая при словах Коломбы де-Гальфонтен, потупила было глаза в землю, услышав ответ Феба, снова подняла их и устремила на молодого человека взгляд, в котором светилась горделивая радость. Она была прелестна в эту минуту.

Между чем, вдова Гондлорье, молча наблюдавшая всю эту сцену, чувствовала себя чем-то обиженной и никак не могла взять в толк, что такое кругом её делается.

-- Пресвятая Дева! воскликнула она вдруг, что это такое у меня в ногах шевелится? Ай, ай! скверное животное!

То была коза, которая пробралась в комнату, розыскивая свою госпожу; при том движении, которое она сделала, чтоб броситься к цыганке, она запуталась рогами в безчисленных складках, которые платье благородной вдовы образовало у её ног, когда она сидела.

Случай этот произвел диверсию. Цыганка молча высвободила козу из платья.

-- Ах! это та самая козочка, у которой копыта вызолочены, проговорила Беранжера, прыгая от радости.

Цыганка опустилась на колени возле козы и прижала к своей щеке ласковую мордочку животного. Молодая девушка как будт 0 просила прощения в том, что покинула ее, входя в этот дом.

Между тем Диана наклонилась к уху Коломбы и шепнула:

-- Ах Боже мой! как это я раньше не догадалась! Ведь это знаменитая цыганка с козою. Она, говорят, колдунья и коза её тоже умеет такие штуки выделывать, что тут, видимо, дело не спроста.

-- А коли так, отвечала Коломба, то пускай нас теперь коза в свою очередь позабавит и покажет нам какое нибудь чудо.

Диапа и Коломба поспешно обратились к цыганке.

-- Послушай, милая, заставь-ка свою козу сделась чудо.

-- Я вас не понимаю, проговорила танцовщица.

-- Ну да, чудо, волшебство... словом колдовство какое нибудь.

-- Ничего я этого не знаю.-- И она принялась гладить козу, приговаривая: "Джали, Джали!"

В эту минуту Флёр-де-Ли заметила на шее у козы мешочек из вышитой кожи.-- Это что такое? спросила она у цыганки. Цыганка подняла свои большие глаза и ответила с серьезным видом: "Это мой секрет".

-- "Ох, кабы мне добраться до твоего секрета!" подумала Флёр-де-Ли.

В эту минуту вдова встала с недовольным видом.-- Послушай, цыганка, проговорила она,-- если ни ты, ни твоя коза не можете ничего перед нами проплясать, то зачем вы здесь обе торчите?

Цыганка, не отвечая ни слова, медленно направилась к двери. Но, по мере того, как она приближалась к выходу, шаг её замедлялся. Казалось какой-то незримый магнит удерживал ее в этой комнате. Вдруг она обратила свои глаза, влажные от слез, на Феба и остановилась.

-- Убей Бог мою душу! воскликнул капитан,-- разве так уходят? Вернитесь-ка назад и пропляшите нам что нибудь. Кстати, красавица, как вас зовут?

-- Эсмеральдой, отвечала девушка, не сводя с него глаз.

При этом странном имени все молодые девушки так и покатились со смеха.

-- Ну ужь имя для девицы, нечего сказать! воскликнула Диана.

-- Я говорила вам, заметила Амелота, что она чародейка.

-- Ну, милая, торжественно вмешалась госпожа Алоиза, одно могу сказать наверное: не у святой купели нарекли тебе твои родители это имя.

Между тем Беранжера, на которую никто не обращал внимания, успела приманить козу марципаном в дальний уголок комнаты. Мигом ребенок и коза заключили между собой тесный дружественный союз. Любопытная девочка сняла кожаный мешочек с шеи Джали, раскрыла и высыпала его содержимое на цыновку. Оказалось, что в мешке заключалась азбука, каждая буква которой была изображена на отдельной деревянной дощечке. Не успела Беранжера высыпать эти дощечки на пол, как к изумлению её коза начала вытаскивать из кучи некоторые буквы своим позолоченым копытом и, тихонько подталкивая их, располагать в известном порядке. Вероятно это-то и было одно из её чудес. Вскоре из этих букв образовалось слово, которое коза, очевидно, складывала уже не в первый раз, до такой степени все её движение дышали уверенностью. Беранжера воскликнула, всплеснув руками от восторга.

-- Крестная мамаша Флёр-де-Ли, посмотрите-ка, что коза умеет делать!

Флёр-де-Ли подбежала и вздрогнула. Буквы, размещенные на полу, образовали следующее слово:

"ФЕБ".

-- Это коза сложила? спросила она изменившимся голосом.

-- Да, крестная, отвечала Беранжера.

Сомневаться в правдивости её слов не было никакой возможности: девочка еще не умела писать.

-- Так вот он, секрет-то! подумала Флёр-де-Ли.

Между тем на крик Беранжеры все сбежались: и мать, и подруги, и капитан, и цыганка.

Эсмеральда тотчас увидела, какую глупость натворила её коза. Она сначала покраснела, потом побледнела и задрожала, точно уличенная в каком нибудь преступлении перед капитаном, который смотрел на нее с улыбкою удивления и самодовольства.

"Феб" шопотом повторяли между собою озадаченные молодые девушки:-- да это имя капитана!

-- Память у вас изумительная, проговорила Флёр-де-Ли, обращаясь к цыганке, которая стояла точно каменное изваяние. Затем Флёр-де-Ли разразилась рыданьями.-- "О, пробормотала она, закрывая лицо руками, я знала, что это колдунья!" -- А другой, более зловещий голос, звучавший в глубине её сердца, подсказывал ей: -- "это соперница!"

Она упала в обморок.

-- Дочь моя, дочь моя! закричала испуганная мать.-- Убирайся вон отсюда, проклятая цыганка!

Эсмеральда быстро подобрала злополучные буквы, знаком подозвала Джали и вышла в одну дверь, между тем, как в другую выносили безчувственную Флёр-де-Ли.

Капитан Феб, оставшись один, с минуту постоял в нерешимости, не зная, в которую из двух дверей ему, с своей стороны, направиться; но, подумав немного, счел за лучшее последовать за цыганкой.