Книга шестая. III. Исторія одной лепешки (часть 1)

В ту эпоху, к которой относится наш разсказ, келья Роландовой башни была занята. Если читатель желает знать, кто была её обитательница, ему стоит только прислушаться к разговору трех кулушек, которые, в ту самую минуту, когда мы остановили свое внимание на Крысьей норе, шли как-раз в эту сторону, пробираясь вдоль берега реки от Шатле к Гревской площади.

Две из этих кумушек были одеты, как подобает горожанкам, живущим в столице. Тонкое полотно их шемизеток, их юбки из волосатой шерстяной материи, красной и голубой, белые чулки их с цветными вышитыми клиньями, аккуратно облегавшие ногу, темные кожаные башмаки с квадратным вырезом и подошвами черного цвета, а главное, головные уборы их, изображавшие из себя нечто в роде рога, сделанного из какой-то металлической композиции и в изобилии изукрашенного лентами и кружевами (-- совершенно подобные уборы и до сих пор еще носят женщины в Шампаньи), -- все это указывало на их принадлежность к классу богатых купчих, занимающих среднее место между тем, что у лакеев называется женщиной, и тем, что они величают барыней. У них не было ни золотых колец на пальцах, ни золотых крестов на груди, но нетрудно было догадаться, что они отказывают себе в этой роскоши вовсе не из бедности, а из опасения штрафа. {Как известию, средние века изобиловали запретительными законами, направленными против роскоши. Законы эти, весьма плохо, впрочем, достигавшие своей цели, были составлены в строго сословном духе, проникавшем вою организацию тогдашнего общества, и стремились установить даже в одежде резкое различие между дворянством и остальными сословиями: те материи и дрогоценные украшения, ношение которых разрешалось представителям родовой аристократии, для буржуазии; даже самой богатой, были контрабандой, которая строго преследовалась. Прим. перев. } Третья кумушка была одета приблизительно так же, но во всем её наряде и в манерах прорывалось что-то такое, изобличившее в ней жену провинциального нотариуса. При одном взгляде на её слишком высоко подвязанный пояс не трудно было догадаться, что она лишь недавно приехала в Париж. Прибавьте к этому шемизетку то складками, банты на башмаках, юбку с поперечными, а не продольными, полосами, и множество других крупных промахов, способных возмутить изящный вкус.

Спутницы её шли тою особою походкой, которая свойственна парижанкам, показывающим столицу гостье, приезжей из провинции. Провинциалка вела за руку толстого мальчугана, а этот, в свою очередь держал в руке большую лепешку.

При этом мы, к прискорбию нашему, вынуждены сознаться, что мальчуган, по случаю холодной погоды, употреблял свой язык вместо носового платка.

Ребенок предоставлял себя тащить, non passibus æquis, как говорит Вергилий, и спотыкался каждую минуту, при чем мать его каждый раз громко вскрикивала. Надо, впрочем, и то сказать, что он больше смотрел на лепешку, чем себе под ноги, на мостовую. Вероятно были какия нибудь важные соображения, мешавшия ему запустить зубы в лепешку, так как он ограничивался тем, что любовно на нее поглядывал. Но матери следовало бы взять лепешку на свое попечение, потому что поистине было жестоко подвергать толстощекого мальчугана такой Танталовой муке.

Между тем все три demoiselles (-- ибо наименование дамы в то время давалось лишь женщинам знатного происхождения) говорили разом.

-- Однако, нам надо поторопиться, demoiselle Магиета, говорила, обращаясь к провинциалке, самая молодая из собеседниц, которая, в то же время, была и самая толстая.-- Боюсь, как бы мы не пришли слишком поздно. В Шатле сказывали, что его сейчас же повезут к позорному стольбу.

-- Ах, что вы говорите, demoiselle Ударда Мюнье! вмешалась другая парижанка.-- Он ведь еще целые два часа пробудет у позорного столба; времени у нас доволно. А вы видали когда нибудь позорный столб, милая Магиета?

-- Как же. отвечала Магиета, я видала его в Реймсе.

-- Ну, это что за позорный столб у вас в Реймсе! Какая нибудь дрянная клетка, годная только на то, чтоб выставлять каких нибудь мужиков. Смешно, просто, и говорить о таких пустяках.

-- Мужиков! повторила Магиета.-- Это на Суконном то рынке, в Реймсе?! Ну, нет-с, извините, мы там видали преступников, самый что ни на есть первый сорт,-- таких, что отца с матерью убили! Мужиков!-- Да вы нас за кого принимаете, Жервеза?

Провинциалка, очевидно, готова была не на шутку разсердиться, вступаясь за честь своего родного позорного столба. По счастью, благоразумная Ударда Мюнье съумела во время свести разговор на другую тэму.

-- А кстати, demoiselle Магиета, что скажете вы о наших фламандских послах? Видали ли вы таких в Реймсе?

-- Что правда, то правда, отвечала Магиета,-- таких фламандцев нигде, кроме Парижа, не увидишь.

-- А заметили вы в посольстве этого рослого посла, хозяина чулочного заведения? спросила Ударда.

-- Еще бы! отвечала Магиета. Он смотрит настоящим Сатурном.

-- А того, толстого, у которого лицо походит на заголенное брюхо? продолжала Жервеза.-- А помните, там был еще один, такой малорослый, с маленькими глазами и красными веками, и ресницы у него такие ощипанные и щетинятся во все стороны, точно репейник?

-- Но что всего красивее, заметила Ударда, так это их лошади, разодетые по моде их страны.

-- Ах, милая! воскликнула провинциалка, принимая, в свою очередь, покровительственный тон,-- после этого, что же бы вы сказали, еслибы видели в 61-году, восемнадцать лет тому назад, на коронации в Реймсе, лошадей принцев и королевской свиты? Уж каких, каких тут чепраков не было! У одних они были из самой лучшей золотой парчи, отороченной соболем, а у других бархатные, с горностаевой отделкой; у некоторых они так и горели золотом и по углам их блистали большия золотые или серебрянные кисти. Вы только подумайте, каких сумашедших денег все это должно было стоить. А какие хорошенькие маленькие пажи ехали на этих лошадях!

-- Это само по себе, сухо отвечала Ударда. а. у фламандцев лошади все-таки прекрасные и ужин вчера был задан посольству на славу. Угощал их старшина купеческого сословия, в ратуше и за столом подавали засахаренный миндаль, глинтвейн, конфекты и разные другие деликатесы.

-- Что вы, Бог с вами, соседка! воскликнула Жервеза.-- Фламандцы ужинали у кардинала, в малом Бурбонском дворце.

-- Ну, вот еще, разсказывайте! Они ужинали в ратуше.

-- А я вам говорю -- в малом Бурбонском дворце.

-- Что они ужинали в ратуше, возразила Ударда задорно, это видно уже из того, что доктор Секурабль сказал им прекрасную речь на латинском языке, которою они остались очень довольны. Я это от мужа знаю, а он ведь не даром присяжный книгопродавец.

-- Что они ужинали в малом Бурбонском дворце, отвечала Жервеза с неменьшем раздражением, это видно из того, что им не было поднесено дворцовым управителем, от имени кардинала: двенадцать двойных бутылей глинтвейна -- белого, бледно-розового и красного, двадцать четыре коробки самых лучших лионских марципанов, дюжина факелов, весом в два фунта каждая штука, пятнадцать боченков боннского вина, белого и розового, самого лучшого, какое только могли найти. Это я все доподлинно знаю, мне мой муж говорил, а ведь он не даром пятидесятником состоит в отряде судебных сержантов. Он еще сегодня утром сравнивал фламандцев с посольством императора Требизондского, которые приезжали в Париж из Мессопотамии при покойном короле: у тех послов еще в ушах были кольца.

-- Это так верно, что они ужинали в ратуше, продолжала Ударда, ни сколько не сдаваясь на доводы своей собеседницы.-- что с тех пор как ратуша стоит, никогда не выдавали такого множества всяких яств и сластей.

-- А я вам говорю, что им прислуживал в малом Бурбонском дворце Ле Сек, сержант городского управления, и это-то вас и сбило с толку.

-- А я все-таки стою на своем: ужинали они в ратуше.

-- В малом Бурбонском дворце, милая, уж поверьте! Да вот вам доказательство: слово "Надежда" над главным входом дворца было освещено волшебными фонариками.

-- В ратуше, уж поверьте, что в ратуше! Еще Гюссон-Ле-Вуар играл во время ужина на флейте.

-- Говорю вам, что нет!

-- А я вам говорю, что да!

-- А я вам говорю, что нет!

Толстушка Ударда собиралась еще что-то ответить и пререкание, быть может, дошло бы до того, что почтенные матроны вцепились бы друг другу в головные уборы, если бы Магиета в эту минуту не воскликнула:

-- Посмотрите, что это за народ там столпился в конце моста? В середине толпы что-то такое делается, все туда смотрят.

-- И то правда! проговорила Жервеза. Слышите -- бубен? Это, должно быть, Эсмеральда выделывает штуки со своею козою. Ну, милая Магиета, прибавьте шагу и сынишку тащите за собою. Ведь вы приехали сюда, чтоб видеть все достопримечательности Парижа. Вчера вы смотрели фламандцев, а сегодня вам надо посмотреть цыганку.

-- Цыганку! проговорила Магиета, быстро поворачивая назад и хватая сына за локоть.-- Нет, Боже упаси! она у меня еще украдет моего ребенка. Пойдем, Эсташ.

И она бегом пустилась вдоль набережной, по направлению к Гревской площади. Бежала она до тех пор, пока не оставила мост далеко за собою. Между тем ребенок, которого она тащила за руку, упал на колени и сама она остановилась, вся запыхавшись. Ударда и Жервеза догнали ее.

-- Вы боитесь, что эта цыганка у вас украдет ребенка! проговорила Жервеза.-- С чего это вам такая мысль взбрела в голову?

Магиета только покачала головою с задумчивым видом.

-- Странно! заметила Ударда.-- ведь и затворница тоже самое думает про цыганок.

-- Какая затворница? спросила Магиета.

-- Да сестра Гудула, отвечала Ударда.

-- Кто это сестра Гудула? спросила Магиета.

-- Сейчас видно, что вы только что из Реймса приехали. Не знать, кто такая сестра Гудула! воскликнула Ударда.-- Это затворница Роландовой башни.

-- Как, проговорила Магиета,-- та самая бедная женщина, которой мы несем эту лепешку?

Ударда утвердительно кивнула головою.

-- Она самая и есть. Вы сейчас увидите ее у окошка её кельи, которое выходить на Гревскую площадь.-- Она думает тоже, что и вы, об этих бродягах, которые бьют в бубен и предсказывают добрым людям их судьбу. Никто не знает, по какой причине она так ненавидит цыган. Но вы, Магиета, с чего это вы от неё удирать вздумали?

-- Ах! проговорила Магиета, обхватывая обеими руками белокурую головку своего сына,-- я не хочу, чтобы со мной случилось тоже, что было с Пакетой Шантфлёри.

-- О, да это. как видно, целая история! Вы должны нам ее разсказать, голубушка Магиета, проговорила Жервеза, беря ее под руку.

-- Хорошо, я вам разскажу, отвечала Магиета.-- Ведь вот сейчас видно, что вы из своего Парижа никуда не выезжали. Не знать, даже этого! Так видите-ли -- (чтож мы остановились? ведь я могу разсказывать и на-ходу) -- Пакета Шантфлёри была красивой восемнадцатилетней девушкой в то время, когда я сама была такою же, т. е. ровно восемнадцать лет тому назад. А если из неё теперь не вышла так же, как и из меня, свежая, здоровая тридцатишестилетняя бабенка, мужняя жена и мать славного мальчугана в придачу, так в этом она сама виновата. Впрочем, ей уже с четырнадцати лет поздно было думать о замужестве... Отец её был Гиберто, знаете, реймский менестрель, тот самый, что увеселял своим пением самого короля Карла VII во время коронации, когда его величество катался в лодке по нашей реке Веле, от Сильери и до Мюизона, и сама госпожа Орлеанская Девственница была в лодце вместе с королем. Старик-то отец умер, когда Пакета была еще совсем крошка. Осталась у неё, значить. одна мать, которая была сестрою г. Прадона, мастера котельничьего и медничьего цеха, еще у него свое заведение было в Париже, в улице Парен-Гальар; умер он в прошлом году. Как видите, она была из хорошого рода. Мать была добрая женщина, только на беду ничему не обучила Пакету: только и умела она, что немножко золотом вышивать. Девочка-то все подростала, да подростала, а достатков у них не прибавлялось. Жили они в Реймсе, у самой реки, в улице Фоль-Пен. Мне сдается, что от этого самого все и несчастье Пакеты пошло. В 61 году, когда король Людовик XI помазался на царство,-- да хранить его Господь,-- Пакета была такая веселенькая и хорошенькая девушка, что ее прозвали Ла Шантфлёри'' {От chanter -- петь и fleuri -- цветущий, в полном цвету.}. Бедняжка!.. Зубы у неё были чудесные и она любила смеяться, чтобы выставлять их напоказ. А известное дело: коли девушка много смеется, она готовит себе слезы в будущем; через красивые зубы -- прекрасные глаза пропадают. Так вот она какая была Ла Шантфлёри. Перебивались они с матерью с превеликим трудом; совсем обедняли они после смерти менестреля. Золотошвейным мастерством они зарабатывали не больше шести денье в неделю, что составит неполных два лиарда. Прошли те времена, когда отец Гиберто, бывало, одной песней за время коронации зарабатывал целых двенадцать парижских су! Один год зима была страшно холодная (-- то было как-раз в 61-м году) -- и у них не было ни дров, ни хворосту. От стужи у бедной Шантфлёри щеки так зарумянились, что мужчины стали ее то и дело окликать: "Пакета!" а иные называли ее Pâquerette {Pâquerette -- цветок, по-русски белец. Прим. пер. }. Вот тут-то она и погубила себя... Эсташ! ты, кажется, за лепешку принимаешься? Смотри у меня!.. Мы все тотчас же поняли, что ей не сдобровать, когда она в одно воскресенье пришла в церковь с золотым крестиком на шее. Это в четырнадцать-то лет, как вам нравится? Началось с виконта де Кормонтрёля, у которого свой замок есть недалеко от Реймса. От виконта она перешла к Анри де Трианкуру, что состоял всадником при короле, а потом связалась с Шиаром де Больоном, простым сержантом; а там, еще ниже спустилась, -- взяла Обержона, служившого дворецким во дворце; от королевского дворецкого перешла к цирюльнику дофина, Масе де Фрепюсу, а от него к Тевенепу ле Муану, состоявшему подручным при королевском дворецком, -- словом каждый новый дружок был родом похуже, а годами постарее прежнего. Дошло до Гильома Расина, менестреля и гудочника, а после него она и фонарщиков Тьери Лейером не побрезгала. Ну, тут уж бедняжка пустилась во все тяжкия, просто по рукам пошла ходить. Это в один год-то до этого дойти!-- Магиета вздохнула и утерла слезу, навернувшуюся у неё на глазах.

-- Что-жь! история эта самая обыкновенная, заметила Жервеза, и я не вижу при чем тут цыгане и дети.

-- Погодите, отвечала Магиета,-- о ребенке-то сейчас будет речь... В 66-м году,-- в нынешнем месяце, в день святой Павлы, тому будет ровно шестнадцать лет, -- Пакета родила дочь. То-то была радость для неё, горемычной! Ей уж давно хотелось иметь ребенка. Мать-то её, которая, пока жива была, только и умела, что на все закрывать глаза, давно уже в могиле лежала. У Пакеты ни единой души на свете не было, которую бы она могла любить и которая ее бы любила. Со времени её падения прошло уже пять лет и жизнь её была куда не красна. На свете она была одна-одинешенька, все на нее пальцем указывали; на улицах ей проходу не было; сержанты ее колотили, а мальчишки на смех поднимали. И потом, ей уже стукнуло двадцать лет, а. двадцать лет для таких, как она,-- уже старость. С своего ремесла она. за последнее время, выручала не больше того, что в былые времена ей давала золотошвейная работа. С каждой новой морщиной, которая показывалась у неё на лице, доходу у неё убавлялось на один ефимок. Опять ей пришлось зябнуть зимою; опять у неё сплошь и рядом комната стояла нетопленною, а квашня -- пустою. Работать она больше не могла, потому что. предавшись сладострастию, она обленилась, а лишения, между тем, были для неё гораздо чувствительнее, чем прежде, потому что, предавшись лени, она стала еще сладострастнее. Так, по крайней мере, священник церкви Сен-Реми объясняет, почему женщины этого сорта, в старости, гораздо более страдают от холода и голода, нежели другия бедные женщины.

-- Все это прекрасно, перебила Жервеза, но когда же очередь дойдет до цыган?

-- Дайте-же разсказать все по порядку, Жервеза! остановила ее Ударда, слушавшая с более терпеливым вниманием.-- Чем же наполнить конец, если все разсказать с самого начала? Продолжайте, пожалуйста, Магиета: что же было дальше с этой бедняжкой Шантфлёри?

Магиета продолжала:

-- И так, жизнь её была куда не красна и плакала она, не осушая глаз. Но среди всего этого одиночества, греха и позора, ей казалось, что она будет чувствовать себя не такой одинокой, опозоренной и грешницей, если найдется на свете хоть что нибудь. или кто нибудь. к кому бы она могла привязаться и кто к ней был бы привязан... А для этого ей нужен был ребенок, потому что только невинная младенческая душа и могла ее полюбить... В этом она убедилась, попробовав слюбиться с одним вором. Уж этому-то, казалось, нечего было ею брезгать; но прошло немного времени, и она заметила, что и вор ее презирает... этим гулящим женщинам непременно нужна какая нибудь привязанность, которая могла бы наполнить их сердце, -- либо любовник, либо ребенок: -- без этого уж очень безотрадна бывает их жизнь. Видя, что любовника ей себе не найти, она всем своим сердцем прилепилась к мысли о ребенке, а так как она никогда не переставала быть набожной, то она денно и нощно молила Бога, чтоб Он послал ей дитя. И Господь Бог сжалился над нею и даровал ей дочку. Какая это была радость для неё, я вам и сказать не могу. Что тут было слез, ласк и поцелуев! Она сама стала кормить грудью ребенка и накроила ему пеленок из последнего своего одеяла. Ни холода, ни голода она больше не чувствовала. От счастья она даже снова похорошела. Известное дело: старая девка, родивши, становится молодой матерью. Дела её пошли лучше. Посетители опять стали заглядывать в Пакете Шантфлёри, товар её в ход пошёл и из денег, вырученных за все эти мерзости, она понаделала своей дочке целое приданое: всяческих там платьиц, слюнявок, передничков, обшитых кружевами, и шелковых шапочек, а себе так и позабыла купить новое одеяло... Эсташ! я тебе говорила, чтоб ты не смел есть лепешку!-- У маленькой Агнесы -- так нарекли девочку при крещении,-- другого-то имени у неё не было, потому что про фамилию Пакеты все давно уже позабыли; -- так у маленькой Агнесы столько было всяких нарядов, покрытых вышивками и кружевами, сколько, я думаю, и у ребенка самой супруги дофина не было. В числе прочого была у неё пара башмачков, которым сам король Людовик XI мог бы позавидовать. Мать сама их мастерила; вспомнила она свое прежнее золотошвейное мастерство и так украсила их всякими вышивками и блестками, что они походили на платье, что надевают на статую Мадонны. Словом, другой такой пары крошечных розовых башмачков в целом свете нельзя было отыскать. Длиною они были не больше моего мизинца и надо было своими глазами видеть ножки ребенка, обутыми в эти башмаки, чтобы поверить, что они могли быть кому нибудь впору. Да уж и ножонки же были у девочки!-- просто загляденье, и кожа на них была розовая, не хуже атласа на башмаках... Когда у вас родится ребенок, Ударда, вы поймете, что это за прелесть такая, эти детские рученки и ножонки.

-- Ох, я то бы рада-радешенька была родить ребенка, вздохнула Ударда, -- дело стало за господином Андри Мюнье.

-- Впрочем, продолжала Магиета, у ребенка Пакеты не одни ножке были хороши. Я видела эту девочку, когда ей было всего четыре месяца: что это за херувимчик был, я вам и сказать не могу! Глаза -- большие, пребольшие, ротик -- крошечный и черные волосы, которые уже в ту пору вились кудрями. К шестнадцати годам из неё вышла бы красавица-брюнетка. Мать с каждым днем все больше и больше по ней с ума сходила. Она ласкала ее, целовала, щекотала, мыла, наряжала. Она просто не знала как благодарить Бога, пославшого ей такое счастье. Особенно восхищалась она её розовенькими ножками. Уж так она сумасбродствовала, глядя на-них: -- то и дело осыпала их поцелуями и надивиться не могла, что они такия маленькия. Она обувала их, разувала, восхищалась ими без конца, любовалась, глядя как свет просвечивает сквозь нежную их кожу, а то вдруг, от жалости, чуть не плакала, когда девочка пробовала переступать ими на материнской постели. Она готова была провести всю свою жизнь на коленях перед этими ножками.

-- Все это прекрасно, проворчала Жервеза.-- а цыган все-таки я тут не вижу.

-- А вот погодите, будут вам сейчас и цыгане. Долго-ли, коротко-ли, -- в Реймс прибыли однажды какие-то странные всадники. Это были оборванные бродяги, пробиравшиеся по стране под предводительством своего герцога и графов. Цвет лица у них был смуглый, волосы курчавые, а в ушах болтались серебряные серьги. Женщины у них были еще безобразнее мужчин. Лица у них были черномазые и ходили они без покрывала; на теле они носили скверные юбчонки, а на плечи накидывали какую-то дерюгу; волосы у них перепутались по спине точно конские хвосты. Дети, шмыгавшия у них между ног, были такия уродливые, что твои обезьяны. Ну, словом, настоящая ватага нехристей. И все это привалило в Реймс прямо из Египта, через Польшу. Разсказывали, что они были на исповеди у самого папы и что его святейшество положил на них такую эпитемию, чтобы им семь лет под-ряд странствовать по свету и все это время не спать ни одной ночи в постели. По этому самому их и называли кающимися, и от них воняло какой-то мерзостью. Должно полагать, что в начале они были сарацинами, а потому они веровали в Юпитера, и все архиепископы, епископы и аббаты, имевшие посох или митру, должны быль уплачивать им по десяти турских ливров; это папа выдал им такую бумагу, по которой они могли себе этого требовать. В Реймс они пришли, чтоб гадать от имени короля алжирского и императора германского. Вы, конечно, поймете, что им сейчас же запретили входить в город. Тогда вся их шайка расположилась лагерем недалеко от Бренскихь ворот, на том пригорке, где стоит мельница, рядом со старыми каменоломнями. Ну, весь Реймс тотчас же повалил за город смотреть на этих людей. Они гадали, глядя на ладонь вашей руки, и предсказывали просто чудеса: такое у них провиденье было, что они способны были предсказать Иуде, что его выберут в папы. Про них, однако, ходили недобрые слухи: поговаривали, что они и детей воруют, и кошельки отрезают, и человеческое мясо едят. Разумные люди говорили безразсудным: "не ходите туда!" -- а сами шли потихоньку. Просто все словно одурели. Да и как было не одуреть?-- Предсказывали они такие вещи, что любой кардинал, и тот глаза вытаращил бы от удивления. Матери пуще всего гордились своими ребятишками с тех пор, как цыгане вычитали у детей на ладони всякия чудеса, написанные по-язычески и по-турецки. У одной ребенку суждено было сделаться императором, у другой -- папой, у третьей -- полководцем. Бедняжку Шантфлёри тоже разобрало любопытство: захотелось и ей узнать, кого она носит на руках и не будет ли её маленькая Агнеса со временем императрицей армянской, или чем-нибудь другим в этом роде. Вот она и отправилась с ней к цыганкам. Цыганки обступили ее и так-то начали восхищаться девочкой: ласкают ее. целуют своими черными губами, дивятся на её маленькую ручку: -- а мать-то, дура, радуется. Особенно любовались они на её маленькие ножки и хорошенькие башмачки. Девочке в ту пору еще и году не было. Она уже начинала выговаривать кое-какия слова, заливалась -- хохотала, глядя на мать, была толстенькая и кругленькая, как огурчик, и такия у неё были милые ужимки, -- ну, просто, ангел Божий. Цыганок она очень испугалась и заплакала. Но мать осыпала ее поцелуями и вернулась к себе, земли под собою не слыша от радости: цыганки предсказали ей, что Агнеса её будет красавица и умница и сделается королевой. Пакета вернулась в свою поморку в улице Фольпен, гордясь, что несет королеву на своих руках. На другой день она улучила минуту, когда девочка спала на её кровати (-- она всегда клала ее рядом с собою) -- и, оставив дверь полуотворенной, побежала к соседке разсказать. что придет день, когда Агнесе будет прислуживать за столом английский король и эрцгерцог эфиопский. и кучу других таких же чудес. Когда она вернулась от соседки и поднималась по лестнице к себе в коморку, не слыша голоса ребенка, она подумала: "Должно быть моя девочка все еще спит". Дверь своей комнаты она нашла широко растворенной. Уходя, она ее оставила не в таком виде. Вошедши в комнату, она бросилась к кровати... Ребенка на ней не было, кровать стояла пустая и на ней валялся только один из маленьких, розовых башмачков Агнесы. Как безумная бросилась она из комнаты, вниз по лестнице, и стала колотиться головою об стену, крича: "Дитя мое! У кого мое дитя! Кто взял мое дитя!" На улице в это время не было ни души, в доме -- тоже; никто не мог ей ничего сказать. Она пошла по городу, исходила все улицы, целый день бегала и металась как сумасшедшая, заглядывая в окна домов и прислушиваясь у дверей; на нее было страшно смотреть: она походила на самку дикого животного, у которой отняли её детенышей. С растрепанными волосами, тяжело дыша, шла она по городу, и глаза её горели тем огнем, от которого высыхают слезы. Она останавливала прохожих и кричала им: "Дочь моя, где дочь? Такая хорошенькая, маленькая девочка? Тому, кто мне вернет мою дочь, я буду служанкой; я буду служанкой его собаки и дам ему вырезать сердце, если он пожелает!" На встречу ей попался священник церкви Сен-Реми и она сказала ему: "Отец мой, я буду голыми руками копать землю в вашем огороде, только отдайте мне моего ребенка".-- Просто сердце надрывалось, Ударда, глядя на нее. Уж на что крутой был человек прокурор, maître Понс Лакабр. а и тот, я своими глазами видела, прослезился. Бедная, горемычная мать!..