Книга шестая. II. Крысиная нора

Теперь мы попросим читателя вернуться с нами на Гревскую площадь, которую мы оставили за день перед этим, чтобы последовать, вместе с Гренгуаром. за Эсмеральдой.

Уже пробило десять часов утра. Вся площадь носила следы вчерашнего празднества. Мостовая была усеяна обрывками лент, тряпками, перьями от шляп, каплями воска с факелов и всевозможным хламом, который всегда оставляют после себя народные увеселения. Не малое число добрых буржуа "фланировали", как мы выражаемся теперь, шевеля ногою потухшие головни иллюминации и любуясь фасадом дома с колоннами, который вчера был так роскошно драпирован, а теперь доставлял им удовольствие поглазеть на гвозди, придерживавшие эту драпировку. Продавцы сидра и пива сновали среди публики с своими тележками. Там и сям через площадь суетливо спешили прохожие, отправлявшиеся по своим делам. Торговцы переговаривались между собою, стоя в дверях своих лавок. Вчерашний праздник, фламандские послы, Копеноль, папа шутов, такова была тэма всех разговоров. Каждый норовил сообщить какую нибудь подробность и все смеялись наперерыв друг перед другом. А тем временем у четырех углов позорного столба успели расположиться четыре конные сержанта и появление их привлекло со всех концов площади изрядное число зевак, которые обступа.ти позорный столб, добровольно обрекая себя на скуку и неподвижность, ради удовольствия посмотреть на предстоящее истязание.

Если теперь читатель, насмотревшись на шумные и оживленные сцены, происходящия во всех концах площади, перенесет свой взгляд на старинный дом, полуроманской, полуготической архитектуры, который известен под названием Роландовой башни и занимает западный угол площади, то он может заметить на одном из углов фасада этого дома большой общественный молитвенник с роскошно разрисованными страницами. Молитвенник этот защищен от дождя небольшим навесом, а от воров -- решеткой, которая, однакоже, позволяет переворачивать его листы. Рядом с молитвенником находится небольшое, узкое оконце стрельчатой формы, перегороженное двумя скрещивающимися железными полосами. Оконце это выходит на площадь и служит единственным отверстием, пропускающим немного света и воздуха в тесную келью без дверей, которая проделана, в уровень с мостовою, в толще стены старого дома. Глубокая, мертвая тишина, царящая в этой келье, производит тем более сильное впечатление, что тут же, рядом кипит жизнь одной из самых людных и шумных площадей Парижа.

Келья эта уже около трех столетий тому назад была прославлена на весь город госпожею Роландою Роландовой башни. Дама эта, оплакивая своего отца, погибшого в одном из крестовых походов, велела проделать келью в стене собственного дома и заперлась в ней навсегда; от всего своего жилища она оставила себе только это помещение, дверь которого была замурована, а окно оставалось открытым и зимою, и летом. Все остальное она раздала нищим. Двадцать лет дожидалась смерти скорбная дочь крестоносца в этой могиле, в которую она заточила себя за-живо; дни и ночи проводила она в молитве, спала на куче золы, не имея даже камня под головою; одевалась в черную власяницу и питалась только тем хлебом с водою, которые ставились сострадательными прохожими на наружный выступ её окна; истратив все свое имущество на милостыню, она теперь сама жила подаянием. В час своей смерти, прежде чем перейти в вечную могилу, она завещала временную свою могилу тем женщинам,-- вдовам, матерям или осиротевшим дочерями.,-- которые захотят, в великой скорби, или в великом раскаянии, похоронить себя за-живо, чтоб замаливать свои, или чужие грехи. На похороны госпожи Роланды собралась вся голь и беднота того времени и с честию проводила ее в могилу своими слезами и благословениями. Но, к великому сожалению бедняков, подвижница не удостоилась чести канонизации, за неимением протекции при папском дворе. Те из её почитателей, которые отличались некоторым вольнодумством, утешались мыслью, что в Царстве Небесном к ней отнесутся лучше, чем в Риме, а остальные довольствовались тем, что молились за нее Богу. Большинство свято чтило её память и благоговейно хранило оставшееся после неё рубище. Город, с своей стороны, устроил в честь девицы Роланды, рядом с её кельей, нишу для общественного молитвенника; сделано это было с тою целью, чтобы прохожие, от времени до времени, останавливались в этом месте, хотя бы для того, чтобы прочесть молитву; предполагалось, что молитва наведет их на мысль о милостыне и что таким образом бедные затворницы, которые унаследуют келью девицы Роланды, не в конец умрут с голода, всеми позабытые.

Этого рода могилы посреди городов были не особенной редкостью в средние века. Зачастую на какой нибудь людной улице, или среди шумного рынка, кишащого народом, чуть не под ногами лошадей, так сказать, под колесами тележек, можно было заметить нечто в роде подвала или колодца,-- замурованную нору, с окном, забранным решеткой; в такой замурованной норе человеческое существо добровольно проводило свой век, оплакивая какое-нибудь великое горе, или искупая какое нибудь тяжкое преступление. В наши времена подобное зрелище вызвало бы в каждом массу размышлений; но на тогдашнюю толпу оно действовало иначе. Эта отвратительная нора, служившая как бы промежуточным звеном между домом и гробом, между городом и кладбищем; этот живой покойник, отрезанный на веки от всякого общения с живыми людьми; эта жизнь, догорающая во мраке подобно лампе, сожигающей свою последнюю каплю масла; этот голос, неумолчно повторяющий слова молитвы в четырех стенах каменного ящика; это лицо, вечно обращенное к нездешнему миру; этот взгляд, уже отражающий в себе свет загробного солнца; эта душа, заточенная в теле; это тело, заточенное в склепе, и вечное томление измученного духа в этой двойной тюрьме,-- все эти стороны явления, которые нам бросились бы в глаза, ускользали от внимания современников. В те времена набожные люди не любили разсуждать и вдаваться в разные тонкости; в подвиге, внушенном благочестием; они не умели разсмотреть то. что в нем было сложного и многостороннего. Они брали явление огулом, высоко чтили подвиг самоотречения, преклонялись перед ним, иногда возводили его даже в святое дело, но не анализировали те страдания, с которыми он был сопряжен для подвижника, не особенно разжалобливались над участью последнего. От времени до времени они приносили затворнику какую-нибудь корку хлеба, заглядывали в окошко, чтоб удостовериться, что он все еще жив, но даже имени затворника не знали и едва могли сказать сколько лет тому назад началось это медленное умирание. На распросы чужого челочка о живом скелете, догнивавшем в этом подвале, соседи, просто-на-просто, отвечали, если речь шла о мужчине: -- "это затворник", а если то была женщина:-- "это затворница".

В те времена на все явление жизни смотрели так: не мудрствуя лукаво, не вдаваясь в преувеличения, не прибегая ни к каким лупам, просто, невооруженным глазом. Микроспон в ту пору еще не был изобретен ни для предметов вещественного мира, ни для явлений мира духовного.

К тому же, случаи этого рода добровольного заточения, среди шумной жизни городов, были делом слишком обыкновенным. Не мало было таких келий и в Париже, и почти все они были постоянно заняты. Правда, само духовенство заботилось о том, чтоб они не пустовали. так как это было бы признаком оскудение веры в народе, и когда не оказывалось на-лицо добровольных подвижников, то на место их замуровывали прокаженных. Кроме кельи Роландовой башни, была другая, такая же келья, на Монфоконе; третья находилась близ кладбища "Невинных душ"; четвертая -- уж не упомню где, -- в стене отеля Кантон, если не ошибаюсь; несколько подобных же убежищ было разбросано в разных других местах и предание о них сохранилось и до наших дней, хотя самые здания, в которых они была устроены, уже не существуют более. В квартале Университета были свои места добровольного заточения. На горе св. Женевьевы какой-то средневековый Иов целые тридцать лет распевал семь покаянных псалмов, сидя на гноище, в глубине колодца; окончив седьмой псалом, он начинал съизнова. Пел он всего громче по ночам -- "magni voce per umbras", и еще в наши дни антикварию, посещающему улицу "Говорящого колодца" -- (Puits qui parle), мерещится голос этого певца.

Но возвратимся к келье Роландовой башни. В затворницах, желающих занять эту келью, никогда недостатка не было. С самой смерти г-жи Роланды она редко оставалась пустою -- и то не более, как на год или на два. Много женщин оплакивало в ней родных, любовников, или собственные прегрешения. Парижское злоязычие, которое во все суется, даже туда, где его не спрашивают, утверждало, что между обитательницами келья всего менее попадалось вдов.

Согласно с обычаем того времени, латинская надпись, вырезанная на стене, указывала грамотному прохожему на благочестивое назначение этой кельи. Вообше, вплоть до половины шестнадцатого столетия, сохранился обычай пояснять смысл зданий коротеньким изречением. выставлявшимся над входом. Так, во Франции до сих пор еще можно прочесть над калиткою тюрьмы в Турвильском замке: " S ü eto et spera". В Ирландии, на щите, которым украшены главные ворота замка фортескью, мы читаем "Forte scutum sains ducum". В Англии, над главным входов гостеприимного жилища графов Каупер, красуется надпись: "Tuum est". Да оно и понятно: ведь в те времена каждое здание выражало собою мысль.

Так как замуравленная келья Роландовой башни не имела дверей, то над окном её вырезали крупными латинскими буквами следующия два слова:

Tu ora.

Народ, здравый смысл которого не любит останавливаться на разных хитрых и мудреных определениях, и который охотно переводит слова: Ludovico Magno названием Porte St. Denis, прозвал этот черный, мрачный и сырой склеп -- Крысиною норою {По-французски Trou aux rats. Таким образом народное название лишь переиначило латинскую надпись, заменив ее французскими словами, наиболее близко подходившими к ней по созвучию. Латинская надпись означает "Молись!" Прим. пер. }. Название это, как видите, уступало латинской надписи в том, что касается возвышенности смысла, но за то оно было образнее.