Книга шестая. I. Безпристрастно о судебномъ сословіи въ старое время

В 1482 году не было человека счастливее благородного рыцаря, Робера д'Эстутвиля, он же Sieur de Вейн, Барон д'Иври и Сен-Андри, советник и камергер короля, а также прево города Парижа. Уже около семнадцати лет тому назад, и именно 7 ноября 1465 г.. как-раз в год появление кометы {Эта комета, для предотвращения которой папою Калистом, дядею Александра Борджия, были предписаны всенародные молитвы, была та самая, которая затем появилась снова в 1835 г. Прим. автора. }, он получил от короля эту почетную и прибыльную должность прево Парижа, которая, собственно говоря, считалась не столько должностью, сколько поместьем, сопряженным с правами феодального владыки, Dignitas,-- так характеризует ее Joannes Lœmneus, quae cum non exigua potestate politiam concernente, atque praerogativis multis et juribus conjuncta est {Должность, которая сопряжена с немалою политическою властью, а также и со многими прерогативами и с судебною властью. Прим. пер. }. В 1482 г. не часто можно было встретить дворянина, который состоял бы на службе короля не более, не менее, как со времени бракосочетания незаконнорожденной дочери короля с незаконнорожденным сыном герцога Бурбонского. В тот самый день, когда Робер д'Эстутвиль заместил Жака де Билье в звании прево города Парижа, maître Жеган Дове был назначен первым президентом парламентского суда, на место мессира Эли де Торнета, Жеган Жувенель des Ursins заместил Пьера де Морвилье в должности государственного канцлера, а Реньо де Дорман сменил Пьера Пюи в должности рекетмейстера королевского дворца. И что же? Сколько раз с тех пор я президентство, и канцлерство, и звание рекетмейстера переходило из рук в руки, а Робер д'Эстутвиль все оставался прево города Парижа. Эта должность была вверена ему на хранение, как гласил королевский патент,-- и точно, он хранил ее исправно. Он крепко вцепился в эту должность, прирос к ней, отождествился с нею, и таким образом его не коснулась та страсть к переменам, которою одержим был Людовик XI, король недоверчивый, придирчивый и деятельный, который любил поддерживать упругость собственной власти безпрестанными отрешениями чиновников от должностей и назначениями новых. Мало того, почтенный рыцарь добился для своего сына формального закрепления той же должности за ним в случае смерти отца, и за последние два года имя дворянина Жака д'Эстутвиля, имеющого степень оруженосца, стояло рядом с именем Робера д'Эстутвиля в списках служебного персонала парижского городского управления. Такая высокая милость была делом совсем необычайным. Правда, Робер д'Эстутвиль был храбрый воин и в свое время мужественно бился на стороне короля против лиги общественного блага {Под этим именем известен один из эпизодов той борьбы между центральною государственною властью и полунезависимыми феодальными владыками, которая выполняет все царствование Людовика XI. В возстании, назвавшем себя лигою общественного блага, принимали участие герцоги Бретанский, Бурбонский, Немурский, родной брат короля Карл, и многие другие магнаты. Во главе этой грозной коалиции стоял Карл Смелый, сделавшийся впоследствии герцогом Бургундским. Убедившись в невозможности справиться с этой коалицией посредством вооруженной силы, Людовик XI, согласно с обыкновенной своей политикой, прибег к хитрости и успел разъединить участников вонстания, заключив с каждым из них сепаратные договоры. В условиях этих договоров именно "общественное блого", т. е. блого народа, было позабыто обеими сторонами и парижское население, обманутое в своих ожиданиях, прозвало эту лигу "лигою общественного зла". Прим. пер. }; кроме того, за ним числились и другие заслуги. Так, в тысяча четыреста котором-то году он поднес королеве, по случаю её въезда в Париж, великолепного оленя, сделанного из сластей. В добавок, он пользовался расположением мессира Тристана Л'Эрмита, состоявшого в должности прево королевского дворца. По всем этим причинам, житье мессира Робера было привольное и по истине завидное. Во-первых он получал отличное жалованье, а к жалованью еще прицеплялись, точно кисти к виноградной лозе, разные побочные доходы, как-то: доход с судебных пошлин по гражданским и уголовным делам, подлежавшим юрисдикции парижского прево, доходы с гражданских и уголовных дел, разбиравшихся в суде Шатле, не считая сбора мостовых пошлин в Манте и Корбейле, а также не считая барышей, перепадавших в карман прево с различных других статей и поборов с мерильщиков дров и соли. Прибавьте к этому удовольствие разъезжать по городу в сопровождении целой свиты эшвенов, одетых в платье на половину красного и на половину коричневого цвета, и щеголять между ними своим мундиром, верным изображением которого. любопытные и поныне могут любоваться на гробнице достойного прево в Вельмонском аббатстве в Нормандии, а также своим шлемом, еще носившим следы ударов, которые, сыпались на него в битве при Монлери. А чего стоило удовольствие сознавать себя начальником над сержантами. над привратником и сторожами суда Шатле, над обоими аудиторами того же суда, auditoris Casteleto, над шестнадцатью комиссарами кварталов, над тюремщиком Шатле, над четырьмя "сержантами дюжины", над ста двадцатью конными сержантами-жезлоносцами и над начальником ночной стражи со всеми остальными подчиненными ему чинами. Не. малое удовлетворение также доставляло право высшей и низшей юрисдикции, право вешать, четверовать и подвергать наказанию плетьми у позорного столба, не считая разбирательства мелких дел в первой инстанции,-- право, принадлежавшее господину прево во всем парижском виконтстве с его семью округами.

Можно-ли представить себе наслаждение более высокое, чем наслаждение чинить суд и расправу, как то делал ежедневно мессир Робер д'Эстутвиль, заседая в залах большого Шатле, под широкими и приплюснутыми сводами эпохи Филиппа-Огюста? Или, что может быть приятнее, как возвращаться, каждый вечер, как у него было заведено, в прелестный дом, стоявший на улице Галиле, возле королевского дворца? Этот дом он взял в приданое за своею женою, госпожой Амбруазою де Лоре и отдыхал в нем от трудов, между тем, как какой нибудь горемыка, осужденный им, отправлялся, с своей стороны, на ночлег в ту малую горенку в улице Экартери, из коей прево и эшвены города Парижа желали сделать свою тюрьму; а имела оная горенка одиннадцать "футов в длину, семь футов четыре дюйма в ширину и одиннадцать футов в высоту" {Отчеты управление коронными имуществами,.1383 г. Прим. авт. } ...

Мессир Робер Д'Эстутвиль имел не только свою собственную юрисдикцию, в качестве прево и виконта Парижского, но имел еще и долю в отправлениях высшого королевского правосудия, участвуя как в разбирательствах, так и в могарычах последнего. Не было ни одной, сколько нибудь высокопоставленной головы, которая не прошла бы через его руки прежде, чем попасть в руки палача. Так, герцог Немурский, в день своей казни, был взят из Бастилии и доставлен на площадь Главного Рынка никем иным, как мессиром Робером; он же препроводил на площадь Гревы и господина де Сен-Поля, который, на пути к месту казни, кричал и бился, к немалому удовольствию господина прево, не долюбливавшого конетабля.

Всего этого было более, чем достаточно, чтобы сделать человека счастливым и именитым между своими согражданами, а также чтобы обезпечить за ним впоследствии почетную страницу в той занимательной истории парижских прево, из которой мы узнаем, что Удар де-Вильнев имел собственный дом в улице Бушри, что Гильом Ганже купил Савойский отель, что Гильом Тибу завещал монахиням св. Женевьевы свои дома в улице Клопен, что Гюг Обрио жил в отеле Порк-Эпик, не считая многих других, столь же интересных подробностей о домашней жизни господ прево.

Но, не взирая на все эти обстоятельства, долженствовавшия поддерживать розовый взгляд на жизнь и терпеливое отношение к её невзгодам, мессир Роберт д'Эстутвиль утром 7 января 1482 года проснулся в очень дурном расположении духа и встал с постели такой сердитый, что просто хоть не подступайся к нему. Что было причиною такого настроения?-- этого он и сам не умел бы сказать. Быть может его разстраивала пасмурная погода. Быть может пряжка от его портупеи, видевшей еще битву при Монлери, была неловко застегнута и стягивала слишком уж по военному брюшко, которое он успел отростить себе в должности прево. Быть может его разсердила кучка гуляк из отребьев населения, которые, на смех ему прошли под его окнами в растерзанном виде, в шляпах с с продавленным дном, с сумками и фляжками у пояса. А может статься его томило смутное предчувствие беды, ожидавшей его в следующем же году, когда новый король Карл VIII должен был урезать на триста семьдесять ливров доходы парижского городского управления. Пускай читатель сам разберется между этими предположениями, как знает. Что"до нас касается, то мы склонны думать, что он, просто-на-просто, был не в духе потому, что был не в духе.

К тому же 7-е января было следующим днем после праздника: такие дни на всякого способны навести хандру, а на сановника, стоящого во главе городского управления, и подавно, так как на такого сановника падает обязаность убирать всю ту грязь, как в буквальном, так и в иносказательном значении этого слова, которую оставляет после себя праздник в большом городе, подобном Парижу. Наконец, надо и то принять в соображение, что в этот день у него было заседание в суде Шатле, а насколько мы могли заметить, судьи всегда подгоняют свое дурное расположение духа к тем дням, когда предстоит заседание; делают они это вероятно для того, чтобы было на ком сорвать сердце во имя закона и предоставленной ям власти.

Между тем заседание началось без него. Дела разбирались, по обыкновению, помощниками, замещавшими прево, как в уголовном, так и в гражданском отделениях суда. Уже с восьми часов утра кучка обывателей обоего пола набилась в тесное пространство между стеною и крепкою дубовою решеткою, которое было отведено для публики в самом темном углу залы заседаний в суде Шатле. Публика эта с наслаждением присутствовала при увеселительных и разнообразных эпизодах того разбирательства, которое чинил maître Флориан Барбедиё, аудитор суда Шатле и помощник господина прево, переходя, как попало, от гражданских дел к уголовным, и обратно.

Зала была небольшая, низкая, со сводом. В глубине её стоял стол, украшенный изображениями лилий, а перед столом помещалось большое кресло из резного дуба; кресло, это предназначалось для самого прево, а потому было незанято. Налево от него была скамья, на которой возседал аудитор Флориан, а несколько пониже помещался секретарь суда и усердно что-то строчил. Насупротив сидела публика, а у дверей перед столом было выстроено не малое число сержантов городского управления в камзолах фиолетового цвета с белыми крестами. Двое других сержантов, одетые в мундиры на половину красного, на половину синего цвета, стояли на часах у низкой, затворенной двери, видневшейся в глубине залы, позади судейского стола. При бледном свете январского утра, который проникал через единственное окно стрельчатой формы, проделанное в толстой стене, всего более выделялись среди этой обстановки две карикатурные фигуры: каменный демон, причудливое изваяние которого, выгнутое на подобие дна лампы, украшало самую высокую точку свода, и судья, возседавший в глубине залы на скамье, усеянной изображениями лилий.

Действительно, трудно представить себе фигуру более каррикатуряую, чем та, которая виднелась за столом между двух кип бумаг; локтями она грузно опиралась на стол, а ногою наступала на длинный шлейф своего темного суконного платья; шапка, отороченная белым барашком, и брови, производившия впечатление двух клочков меха, оторвавшихся от шапки, красное лицо, безпрестанно мигающие глаза, жирные щеки, величественно повисшия по обеим сторонам лица и сходившияся пониже подбородка, -- таков быль maître Флориан Барбедиё. аудитор суда Шатле.

Надо сказать читателю, что аудитор был глух. Порок, как видите, самый пустяшный для человека, должность которого в том и состоит, чтобы выслушивать; глухота не мешала maître'у Флориану судить и рядить весьма здраво и постановлять безапеляционные приговоры. И точно, для судьи совершенно достаточно, если он делает только вид, что слушает, а этому условию, единственному существенному для правильности отправлений правосудия, почтенный аудитор удовлетворял тем лучше, что внимание его не могло отвлекаться никакими посторонними звуками.

Впрочем, среди публики, присутствовавшей в зале, находился человек, безпощадно контролировавший каждое его слово и движение. Контролером этим был не кто иной, как наш приятель, Клод Фролло дю Мулен, -- этот безбородый школяр и неутомимый пешеход, которого во всякое время можно было встретить где угодно, только не в аудитории у профессорской кафедры.

-- Вон, смотри, говорила, он шопотом, обращаясь к Робену Пуспену, который сидел возле него и, посмеиваясь, выслушивал его коментарии на все, просходившее у них на глазах, -- ведь это "Кеганетона дю Бюисон, красавица дочь торговца с Нового Рынка. И этот старый чорт произносить над ней обвинительный приговор. Да у него, должно быть, и глаз нет, также, как ушей! Пятнадцать су и четыре денье за то только, что нацепила на себя пару чоток. Дорогонько таки! Lex duri carminis. А это кто такой?-- А! Робен Шиеф де Виль, кольчужный мастер. "По случаю принятия его мастером в сказанный цех".... Это он с него пошлину взимает, что берется при вступлении в цех. Ого! два дворянина среди всей этой сволочи! Эгле де Суан и Гютен де Мальи. Corpus Christi! Оба они имеют степень оруженосца. А, вот оно что! За игру в кости! Когда же это я нашего ректора увижу на скамье подсудимых за ту же провинность? Сто ливров штрафа в пользу короля! Однако он здорово штрафует, этот глухой тетерев Барбедиё! Ну, да как он гам себе хочет, а это не помешает мне играть в кости. Пускай я превращусь в моего братца архидиакона, если я не буду проводить дни и ночи за игральными костями; всю жизнь свою проведу в игре и умру за игрою: коли спущу свою последнюю рубашку, то душу свою отдам вместо ставки... Ба, ба, ба! Что девиц то! Голубушки мои! так и валят одна за другою. Амбруаза Лекюер, Изабо Пенет, Верарда Жиронен,-- все мои знакомые! Присуждаются к штрафу! Присуждаются к штрафу! Вот то-то, кокетки,-- будете теперь знать, как щеголять в золотых поясах! Не угодно ли заплатить за это удовольствие. десять парижских су. Ах ты, старый хрыч, ах ты глупый дуралей! Посмотрите на этого косолапого Флориана, на этого борова-Барбедье! Сидит себе за столом и жрет подсудимого, чавкает, наколачивает себе брюхо, наедается до отвала. Штрафы, пени, пошлины, судебные издержки, протори и убытки, арест, тюремное заключение, гиенна огненная -- все это для него лакомство, ну все равно, что для нас пряники на святках, или марципаны в Иванов день. Ну вот, опять жрица любви! Сама Тибо ла-Тибод, ни больше, ни меньше!.. "за то что вышла за пределы улицы Глатиньи"... А это что за молодец? Жиефруа Магов, жандарм из стрелковой команды,-- "за кощунственное упоминовение имени Божьего"... К штрафу ла-Тибод! К штрафу Жиефруа! А ведь он, старый глухарь, наверное перепутал оба дела. Ну вот, что хочешь, об заклад готов побиться, что женщину он приговорил к штрафу за крепкое словцо, а жандарма -- за легкое поведение. А теперь, внимание, Робен Пуспен! Кого это они собираются ввести? Смотри, что сержантов-то набралось! Клянусь Юпитером, вся свора этих псов тут на-лицо. Видно до крупной дичи дошла очередь,-- до кабана какого нибудь... И то кабан, Робен! как есть кабан, да еще какой! Ведь это наш вчерашний владыка, наш папа шутов, наш звонарь, наш кривоглазый горбун, наша гримаса... Гляди, ведь это Квазимодо!

И точно, то был ни больше, ни меньше, как сам Квазимодо.

Он шел связанный крепко-на-крепко и окруженный сильным конвоем. Отрядом сержантов, окружавших его, предводительствовал сам начальник ночной стражи, у которого на груди был вышит французский государственный герб, а на спине -- герб города Парижа. Впрочем, в самом Квазимодо, если не считать его безобразие, не было ничего такого, что могло бы оправдать такую роскошь предосторожностей. Он был угрюм, безмолвен и спокоен. Лишь изредка его единственный глаз бросал на веревки, опутывавшия его тело, гневный взгляд из-подлобья.

Войдя в залу, он осмотрелся кругом, но взгляд его при этом был такой сонный и тусклый, что женщины, указывая на него друг другу пальцем, только смеялись.

Между тем аудитор, maître Флориан, внимательно перелистывал протокол по делу Квазимодо, поданный ему секретарем суда. Пробежав это дело, он помолчал с минуту, как бы собираясь с мыслями. Благодаря этой предосторожности, которую он всегда принимал прежде, чем приступить к допросу, он ознакомлялся заранее с именем, званием и проступком подсудимого, приискивал наперед возражения на ответы, которых ожидал по сущности дела, и таким образом выпутывался из всех затруднений допроса, не слишком выдавая перед присутствующими свою глухоту. Протоколы предварительного следствие были для него тем же, чем собака бывает для слепого. Если ему подчас и случалось выдавать свою немощь каким нибудь неуместным восклицанием, или непонятным вопросом, то у одних это сходило за глубокомыслие, а другие объясняли это глупостью. В обоих случаях честь судебного сословия нисколько не страдала, потому что для судьи гораздо лучше слыть за глубокомысленного человека или за глупца, чем ославиться человеком тугим на ухо. И так, он тщательно скрывал свою глухоту от всех и делал это в большинстве случаев так успешно, что под конец и сам поддался иллюзии. Дойти до этого, впрочем, гораздо легче, чем обыкновенно думают. Все горбуны ходят, высоко подняв голову, заики до смерти любят ораторствовать, а глухие говорят тихим голосом. Что же касается нашего аудитора, то он считал себя, самое большое, немного тугим на ухо. То была единственная уступка общественному мнению, до которой он доходил в минуты откровенности и.строгой проверки самого себя.

И так, переварив, как следует, мысленно дело Квазимодо, он откинул голову назад и прищурил глаза, чтобы придать себе более внушительный и безпристрастный вид. Таким образом, в эту минуту, к глухоте его присоединилась еще и слепота и он совместил в себе оба условия, без которых судья не может удовлетворять идеалу своей профессии. В этой-то величественной позе он и начал свой допрос.

-- Ваше имя?

Но тут случился казус "не предусмотренный в законе": как быть, когда глухому судье приходится допрашивать глухого подсудимого?

Квазимодо, не имея возможности догадаться по каким либо признакам, что к нему обращаются с вопросом, продолжал пристально смотреть на судью и ничего не отвечал. Глухой судья, который, с своей стороны, не мог догадаться о глухоте подсудимого, подумал, что тот ответил на предложенный ему вопрос, как то делают обыкновенно подсудимые, и повел дальнейший допрос с своим тупым, механическим апломбом.

-- Так. Сколько вам лет.

Квазимодо и на этот вопрос промолчал, а судья, в полной уверенности, что он ответил, продолжал:

-- А теперь, скажите ваше звание?

То же молчание со стороны подсудимого. Между тем в публике начинали перешептываться и обмениваться взглядами.

-- Довольно, проговорил невозмутимый аудитор, когда, по его предположениям, подсудимый успел ответить и на последний из сделанных ему вопросов.-- Вы обвиняетесь: primo, в учинении ночного буйства; secundo, в насильственных действиях над особою одной женщины легкого поведения, in preajudicitim merctricis, tertio, в неповиновении стрелкам, состоящим на службе его величества короля. Изложите то, что вы имеете сказать по всем этим пунктам обвинения.-- Секретарь, вы записали прежние ответы подсудимого?

При этом злополучном вопросе по всей зале, начиная с секретарских мест и до скамей, где помещалась публика, поднялся хохот до того громкий, несдержимый, заразительный и всеобщий, что даже глухой судья и глухой подсудимый не могли его не заметить. Квазимодо обернулся и презрительно повел кверху своим горбом; maître Флориан, столь же удивленный, как и Квазимодо, подумал, что этот хохот был вызван каким нибудь непочтительным ответом подсудимого. На эту догадку его навело презрительное движение, которое Квазимодо сделал плечами, а потому он с негодованием крикнул на подсудимого:

-- За этот ответ, негодяй, тебя стоило бы повесить. Знаешь-ли, с кем ты говоришь?

Выходка эта, конечно, не могла остановить взрыва общей веселости. Она до того поразила всех своей несообразностью, что даже сержанты, у которых тупоумие составляло обязательную принадлежность мундирной их формы, не выдержали и захохотали. Один Квазимодо оставался серьезен по той простой причине, что он ничего не понимал в происходившем вокруг него. Между тем судья, раздражаясь все более, счел нужным продолжать в том же тоне, долженствовавшем нагнать страх на подсудимого, а через это оказать косвенное воздействие и на публику, напомнив ей о должном уважении к суду.

-- Ведь ты, безсовестный и развращенный человек, позволяешь себе забываться перед аудитором суда Шатле, перед сановником, коему вверено охранение порядка в городе Париже, перед лицом, на которое возложены многотрудные и важные обязанности, как-то: преследовать все преступления, проступки я непорядки; иметь надзор за всеми промыслами и ремеслами и не допускать монополии; содержать в порядке мостовую; пресекать злоупотребления в торговле домашней птицей и дичью; следить за правильною мерою дров; очищать город от нечистот и воздух от заразительных болезней; словом, неусыпно печься о благополучии обывателей, -- и это безвозмездно, не получая за то никакого жалованья или иного вознаграждения. Знаешь-ли ты, что имя мое -- Флориан Барбедьен, что я -- наместник самого господина прево, и. кроме того, состою комиссаром, следователем и контролером, пользуясь одинаковыми правами как в городском управлении, так и в управлении всего округа...

Когда глухой обращается к другому глухому, ему нет никаких причин остановить поток своих речей. Бог знает, когда унялся бы maître Флориан, раз занесшись в сферы высшого красноречия, если бы в эту минуту не отворилась низкая дверь за судейским столом и в залу не вошел сам господин прево.

При появлении его maître Флориан не оборвал свою речь. но, сделав полуоборот на каблуках и, перенося на особу прево те ораторские приемы, которыми он до сих пор громил Квазимодо; продолжал:

-- Монсиньор, я требую такого наказания, какое вам будет угодно назначить дли сего подсудимого, оказавшого тяжкое и явное неуважение суду.

С этими словами он уселся на свое место, с трудом переводи дух и отирая крупные капли пота, которые выступали у него на лбу и падали, точно слезы, на лежавшия перед ним кипы бумаг.

Мессир Робер д'Эстутвиль нахмурил брови и обратился к подсудимому с таким выразительным и грозным жестом, что Квазимодо, несмотря на свою глухоту, понял, что дело касается его.

-- Отвечай, негодяй! строго заговорил Прево,-- за какое преступление ты судишься?

Бедняку вообразилось, что Прево спрашивает, как его зовут и потому он, нарушив свое обычное молчание, отвечал хриплым горловым голосом:

-- Квазимодо.

Ответ так плохо совпадал с вопросом, что сумасшедший хохот снова раздался в публике и мессир Робер д'Эстутвиль, весь раскрасневшись от гнева, закричал:

-- Да ты что, прохвост, надо мной потешаться, что-ли, вздумал?

-- Я состою звонарем при Соборе Богоматери, отвечал Квазимодо. думая, что судья желает знать его звание.

-- Звонарем состоишь! продолжал прево, который, как мы уже сказали, в этот день встал левой ногою с постели, а потому, и без этих странных ответов, готов был от всего приходить в раздражение.-- Звонарем! Я тебе такого звона по спине задам, что век не забудешь.

-- Если вы спрашиваете меня о моем возрасте, проговорил Квазимодо, то мне в Мартынов день, должно быть, двадцать лет исполнится.

Это было уже слишком. Прево окончательно вышел из себя.

-- А! так ты над самим прево издеваешься, мерзавец! Господа сержанты жезлоносцы! вы отведете этого негодяя на позорный столб площади Гревы и там он будет бит в течении часа. Ты у меня поплатишься, голубчик! И чтоб об этом приговоре было оповещено во всех семи округах Парижского виконтства глашатаями. в сопровождении четырех присяжинх трубачей.

Секретарь тотчас принялся составлять письменный приговор.

-- Чорт возьми! Вот, что-называется правильно разсудить дело! воскликнул школяр Жеган Фролло дю-Мулен.

Прево обернулся и снова устремил на Квазимодо свой сверкающий взгляд.

-- Кажется этот негодяй сказал: "чорт возьми"? Секретарь, прибавье еще двенадцать денье штрафа за употребление бранных слов,-- и пускай половина этого штрафа будет отдана в церковь св. Евстафия. Я имею особенное усердие к этому святому.

В несколько минут приговор был готов. Содержание его было коротко и ясно. В то время обычаи парижского городского и окружного управления еще не были преобразованы президентом Тибо Валье и прокурором Роже Вармом; судопроизводство этого ведомства еще не было загромождено тем дремучим лесом формальностей и крючкотворства, который оба вышеназванные юриста насадили в нем в начале шестнадцатого столетия. Все было просто, ясно и делалось быстро. Правосудие шло прямо к цели, без изворотов и ничем ее не заслоняя; в конце каждой дорожки сразу можно было разсмотреть колесо, виселицу или позорный столб. По крайней мере всякий знал, что его ожидает.

Секретарь подал приговор господину прево, который приложил к нему свою печать и вышел, чтоб продолжать свой обход по остальным отделениям суда. Расположение духа, в котором он удалился, было таково, что население парижских тюрем в этот день, по всем вероятиям, получило значительное приращение. Жеган Фролло и Робен Пуспен потихоньку посмеивались между собою. Что же касается Квазимодо, то он озирался с равнодушным и недоумевающим видом.

Между тем, пока maître Флориан пробегал глазами приговор, готовясь подписать его в свою очередь, в секретаре суда шевельнулось чувство сострадания к осужденному горемыке и он, в надежде добиться смягчения приговора, наклонился к самому уху аудитора и проговорил, указывая на Квазимодо:

-- Ведь этот человек глух.

Секретарь разсчитывал, что эта общность несчастья расположит inaîtr'а Флориана в пользу осужденного. Но maître Флориан, во-первых, как мы уже сказали, вовсе не желал, чтобы другие замечали его глухоту; а во-вторых, он был так глух, что не разслышал ни одного звука из того, что ему сказал секретарь. Но, не желая этого показать, он отвечал, как будто и в самом деле слышал:

-- А! это дело другое. Я этого не знал. Прибавьте, ему еще один час наказания у позорного столба.

И он подписал приговор, видоизмененный таким образом.

-- Отлично! по делом ему! проговорил Робер Пуспен, который все еще не мог позабыть звонарю тумак, полученный от него накануне:-- это его научить повежливее обходиться с добрыми людьми.