Книга шестая. III. Исторія одной лепешки (часть 2)

"Вечером она вернулась домой. В её отсутствие кое-кто из соседок видели, как в её коморку пробрались, крадучись, две цыганки, у которых была какая-то ноша под мышкой; немного погодя, они вышли, притворили за собою дверь и убежали со всех ног. С тех пор, как они ушли, в комнате Пакеты слышались какие-то звуки, точно ребенок плакал. Мать, когда ей разсказали об этом, громко засмеялась, взбежала по лестнице, точно у неё за сапною выросли крылья, толкнула дверь так, что та чуть не слетела с петель, и вошла в коморку... Ох, что же она увидела, Агнеса! Вместо её красавицы-Агнесы, румяной и свежей, ниспосланной ей самим Богом, на полу ползал с писком какой-то уродец, колченогий, кривой, горбатый, -- как есть страшилище! Она в ужасе закрыла глаза руками.-- "Господи, воскликнула она, -- неужто колдуньи обратили мою девочку в ггого страшного зверя?!.." Уродца поскорее убрали от неё, а то она помешалась бы, глядя на него. Ясное дело, то был выродок какой-нибудь цыганки, которая зачала его от самого чорта. На вид ему было года четыре и говорил он на каком-то нечеловеческом языке; отроду никто таких слов не слыхивал... Пакета, между тем, бросилась на маленький башмачек; это было все, что ей осталось от дочери. Над этим башмачком она долго лежала, не шевелясь, ничего не говоря и без дыхания. Думали уж, что она умерла. Вдруг она задрожала всем телом: покрыла башмачек изступленными поцелуями и так зарыдала, точно сердце у неё разорвалось на части. Все мы. глядя на нее, заливались-плакали. А она тем временем твердила: "Дочка моя, радость моя! где ты?!" -- и если бы вы знали, каким она голосом это говорила! Меня и теперь прошибает слеза, как я вспомню об этом. Ведь детки-то паши... ох как они приросли к материнскому сердцу!.. Что мой голубчик, эсташ? Славный ты у меня мальчуган. Вы представить себе не можете, какой он у меня умница! Не дальше, как вчера, говорит мне: "хочу быть военным!" Ах, Эсташ, что бы это было со мной, если бы я тебя потеряла?!.. Пакета, наплакавшись, вдруг вскочила и побежала по улицам Реймса, крича: "Идемте в лагерь цыган! Скорее, давайте солдат, чтоб сжечь колдуний!" -- А от цыган и след простыл. Ночь была такая, что хоть глаз выколи. Гнаться за ними нечего было и думать. На другой день в двух льё от Реймса, между Гё и Тилуа, нашли следы от большого костра, ленточки от платья ребенка Пакеты, капли крови на земле и козлиный помет. А последняя ночь была как-раз с субботы на воскресенье. После этого уж не могло быть никакого сомнения, что цыгане справляли свой шабаш в этом месте и что они сожгли ребенка Пакеты за компанию с Вельзевулом, как это водится у магометан. Когда Шантфлёри узнала про эти ужасы, она не проронила ни слезинки; она только пошевелила губами, как-будто собираясь что-то сказать, но не могла выговорить ни слова. На другой день волосы у неё поседели. А на третий день она исчезла из города.

-- Да, действительно, ужасная история, проговорила Ударда, -- и хоть кого способная разжалобить.

-- После этого, добавила Жервеза, я не удивляюсь, что вы так боитесь цыган.

-- И вы хорошо сделали, продолжала Ударда, что убежали с своим Эсташем, потому что эти цыгане тоже из Польши.

-- Да нет же, Жервеза! говорят, что они из Испании пришли и из Каталонии.

-- Из Каталонии?-- А может и в самом деле так, отвечала Ударда:-- Польша, Каталония, Валонь,-- я вечно смешиваю эти три провинции {Для Ударды смешать Польшу с Каталонией и Балонью тем легче, что названия всех трех провинций"ъ на французском языке имеют одинаковое окончание: Pologne, Catalogne. Valogne. Прим. пер. }. Во всяком случае, верно одно: что они тоже цыганского племени.

-- И зубы у них достаточно длинны, чтоб есть детей, заметила Жервеза.-- Чего доброго, и Эсмеральда лакомится детским мясом, хоть и складывает ври этом губки сердечком. Уж слишком хитрые штуки её коза умеет выкидывать. Под этим наверное что-нибудь недоброе кроется.

Магиета шла молча. Она была погружена в то раздумье, которое служит как бы продолжением только что оконченного печального разсказа и от которого человек освобождается лишь после того, как ощущения, вызванные разсказом, проникнут до самых сокровенных фибр его сердца. Жервеза однако заговорила с ней: -- "Так и не узнали, что сталось с Пакетой?" спросила она.-- Магиета не отвечала. Жервеза повторила свой вопрос, причем назвала ее по имени и тряхнула за руку. Магиета как-будто очнулась от своего раздумья.

-- Что сталось с Пакетой? повторила она машинально только что слышанные ею слова, и затем, сделав усилие над собою, чтобы сосредоточить свое внимание на том, что ей следовало сказать,-- ах да! воскликнула она, встрепенувшись, -- нет, так и не узнали.

И, помолчав немного, она добавила:

-- Одни говорили, что видели, как она под вечер вышла из Реймса воротами Флешамбо: другие уверяли, что она вышла на разсвете через ворота Базе. Один нищий нашел её золотой крестик повешенным на каменный крест, что стоит у огородов, в том месте, где бывает ярмарка. Этот самый крестик погубил ее с 61 году. Он был подарен ей красавцем виконтом де-Кормонтрёль, её первым любовником. Пакета за все прежние годы, как бы круто ей ни приходилось, ни за что не хотела разстаться с этим крестиком. А потому, когда мы узнали, что она его бросила, мы все подумали, что ее уже нет более в живых. Однако, люди, живущие в Кабаре-ле-Вот, говорят, что видели ее на парижской дороге: она шла, по их словам, босиком по острым камням. Но в таком случае она должна была выйти из города Вельскими воротами, так что, как видите, все эти подробности плохо вяжутся между собою. Мне так сдается, что вышла то она точно Вельскими воротами, только вышла из этой жизни на тот свет.

-- Я вас не понимаю, проговорила Жервеза.

-- Ведь Вель -- это река такая у нас протекает, отвечала Магиета с печальной улыбкой.

-- Бедная Шантфлёри! проговорила Ударда, содрогаясь,-- утопилась, горемычная!

-- Да, утопилась, продолжала Магиета.-- Думал ли старик Гиберто, когда он распевал песни, проходя под мостом Тепкё в своей барке, уносившейся вниз по течению, что придет день, когда и дочка его, Пакета, проплывет под этим мостом, только без песен и без барки!

-- А башмачек? спросила Жервеза.

-- Пропал без вести также, как и мать, отвечала Магиета!

-- Бедный башмачек! проговорила Ударда.

Ударда, будучи женщиной толстой и чувствительной, вероятно, не пошла бы дальше воздыханий, которыми она вторила Магиете. Но Жервеза, более любопытная от природы, не могла этим удовольствоваться.

-- А что сталось с чудовищем? спросила она вдруг у Магиеты.

-- С каким чудовищем? удивилась Магиета.

-- Да с этим маленьким уродом -- цыганенком, которого колдуньи подкинули Пакете, взамен её дочери. Как вы там с ним распорядились? Надеюсь, что вы догадались и его тоже утопить в реке?

-- Нет, его не утопили, отвечала Магиета.

-- В таком случае его сожгли?

-- И не сожгли, Жервеза. Его высокопреподобие, архиепископ, принял участие в ребенке цыганки: он отчитал его. благословил, изгнал, как следует, беса из его тела и отправил его в Париж, чтоб его там положили на кровать найденышей у Собора Богоматери.

-- Уж эти епископы! проворчала Жервеза.-- От большой учености ничего-то они по-людски не делают. Скажите, Жервеза, на что это похоже, -- дьявола класть на кровать найденышей?-- а что этот уродец был сам дьявол, так это верно. Так что же, Магиета, -- вы не сказали еще, что с ним сталось в Париже. Надеюсь, что не нашлось ни одной сострадательной души, которая решилась бы взять его на воспитание?

-- Уж этого я не знаю, отвечала приезжая из Реймса.-- Как раз в это время муж мой купил место нотариуса в Берю, деревня такая есть, в двух льё от города,-- и мы этой историей больше не интересовались. К тому же, перед самой деревней Берю находятся два пригорка Серне. которые нам заслоняют вид даже на колокольни городского Собора.

Разговаривая таким образом, три почтенные матроны дошли до площади Гревы. Запятые своим разговором, они прошли, не останавливаясь, мимо общественного молитвенника Роландовой Башни и машинально направлялись к позорному столбу, вокруг которого толпа росла с каждою минутою. по всем вероятиям, зрелище, привлекавшее теперь все взгляды к этому пункту площади, заставило бы их позабыть про Крысиную Нору и про намерение их посетить затворницу. Но шестилетний толстяк, Эсташ. которого мать тащила за руку, неожиданно напомнил им об этом.-- Мама, проговорил он, точно угадав, по внушению внушению какого-то инстинкта, что Крысиная Нора уже остаюсь,-- теперь можно съесть лепешку?!

Если бы Эсташ был похитрее, т. е. менее жаден, он подождал бы еще немного и отложил бы свой вопрос до того времени, когда они вернулись бы в квартал Университета, в дом maître'а Андри Мюнье. на улице Madame-la-Valence; тогда оба рукава Сены и все пять мостов острова Cité отделяли бы лепешку от Крысиной Норы и он бы мог с успехом предложить свой робкий вопрос: "Мама, теперь можно съесть лепешку?"

Но этот же самый вопрос, будучи предложен Эсташем так опрометчиво, только обратил внимание Магиеты на тот предмет, напоминать о котором было совсем не в интересах мальчугана.

-- А кстати, воскликнула она, мы и забыли про затворницу! Покажите же мне вашу Крысиную Нору, чтоб я могла снести ей свою лепешку.

-- А вот сейчас, отвечала Ударда.-- И в самом деле, надо нести ей подаяние.

Такой оборот дела совсем не входил в разсчеты Эсташа.

-- Лепешка моя! прохныкал он, поочередно почесывая то правое ухо правым плечом, то левое ухо -- левым плечом, что служит у детей признаком высшого неудовольствия.

Все три женщины повернули назад и когда они дошли до Роландовой Башни, Ударда сказала остальным:

-- Нам не следует всем трем зараз глядеть в окно, чтобы не испугать затворницу. Вы обе пока сделайте вид, что читаете молитву в общественном молитвеннике, а я тем временем загляну в окно; затворница знает меня немножко и я скажу вам, когда можно будет подойти.

Она направилась к окну одна. В ту минуту, когда взгляд её проник во внутренность кельи, глубокая жалость изобразилась на её лице; выражение её веселой и открытой физиономии и самый цвет лица изменились так быстро, как будто она передвинулась с места, освещенного солнцем, на такое, куда падал только лучь луны. На глазах её показались слезы и губы сложились так, как будто она собиралась заплакать. Минуту спустя, она приложила палец к губам и сделала знак Магиете, чтоб она подошла.

Взволнованная Магиета приблизилась молча, на ципочках, точно подходила к постели умирающого.

И точно, трудно было представить себе более печальную картину, чем та, которая представилась взглядам обеих женщин, когда они затаив дыхание и не шевелясь, стали глядеть в забранное решеткою окно Крысиной Норы. Келья эта была очень тесная, из ширину была больше, чем в глубину. Стрельчатый свод придавал её внутренней форме некоторое сходство с епископской митрой. На каменной плите, служившей ей полом, в углу сидела, скорчившись, затворница. Подбородок её упирался в колени, скрещенные руки были крепко прижаты к груди. Тело её с головы до ног изчезало в широких складках темной покаянной одежды; длинные седые волосы падали ей на лицо и доходили до самых ног. В этом виде, и в том скорченном положении, которое она приняла в своем углу, она с первого взгляда производила впечатление какой-то загадочной фигуры, обозначавшейся на темном фоне кельи; она казалась черноватым треугольником и дневной лучь, проникавший в келью через окно, разделял этот треугольник на две резко разграниченные половины, из которых одна была темная, а другая -- освещенная. Такие призраки, полусветлые, полутемные, мелькают иногда перед нами в сновидениях; нечто подобное можно видеть а в изумительных произведениях Гойа {Испанский живописец второй половины восемнадцатого и начала девятнадцатого столетия. По характеру своей живописи он напоминает Рембранта я Веласкеца. Прим. пер. }: бледные, неподвижные, зловещие, сидят они на могиле, или же стоят, прислонившись к стене тюрьмы. Она не походила ни на женщину, ни на мужчину, ни на живое существо, ни на предмет с определенными очертаниями. То было какое то видение, в котором действительное и призрачное представлялось перемешанным подобно свету и тени. Из-за волос её. падавших до земли, едва можно было разглядеть её строгий и исхудалый профиль; из-под складок платья выглядывали только пальцы ног, судорожно сжатые от холода на каменном полу. Те немногие приметы по которым вы угадывали человеческий образ под этой траурной пеленой, еще усиливали общее скорбное впечатление картины.

Затворница, фигура которой казалась наглухо вделанной в каменные плиты пола, повидимому утратила способность мыслить, двигаться и дышать. Под тонким холщевым мешком, прикрывавшим её тело от январской стужи, сидя на голом гранитном полу, в полумраке этой кельи, косая отдушина которой пропускала снаружи только холодный ветер, и в которую никогда не заглядывало солнце, -- она, повидимому, не страдала от холода и даже не замечала его. Можно было подумать, что она и сама стала камнем, заодно с своей тюрьмой,-- и льдом, заодно со временем года. Руки её были скрещены, глаза неподвижно смотрели на одну точку. С первого взгляда вы принимали ее за призрак: при втором взгляде она казалась статуей.

Посиневшие губы её, однако, от времени до времени раскрывались и по ним пробегала какая-то дрожь; но движение это было такое-же механическое и безжизненное, как трепет сухих листьев, которые шевелятся от ветра. Потускневшие глаза её были устремлены в один угол кельи, которого нельзя было видеть снаружи. Трудно передать словамичто это был за взгляд; казалось,.этим сумрачным, глубоким, напряженным взглядом, вся душая её, со всеми своими безотрадно скорбными помыслами, прилеплялась к одному какому-то таинственному предмету.

Таково было это существо, которое в народе называли затворницей.

Все три женщины (потому что и Жервеза присоединилась к Магиете и Ударде) -- смотрели в окно. Их головы заслоняли и то небольшое количество света, которое могло проникать в келью, но несчастная, у которой они таким образом отнимали его, повидимому, не замечала их присутствия.-- Не будем ей мешать, проговорила Ударда.-- на нее нашло восхищение. Она молится.

Между тем Магиета все с большим вниманием всматривалась в это помертвевшее, поблекшее лицо, полузакрытое всклоченными прядями волос, и глаза её наполнялись слезами.

-- Неужели это правда? пробормотала она про себя.

Когда она вынула голову из окошка, все лицо её было мокро от слез.

-- Как по вашему зовут эту женщину? спросила она у Ударды.

Та отвечала:

-- Мы ее называем матерью Гудулой.

-- А я, продолжала Магиета, зову ее Пакетой Шантфлёри.

И. приложив палец к губам, она знаком показала изумленной Ударде, чтоб та просунула голову в окно и посмотрела в глубину кельи.

Ударда посмотрела и увидела в том самом углу, на который взгляд затворницы был устремлен с таким забвением всего окружающого,-- крошечный башмачек, весь расшитый золотом и серебром.

Жервеза, в свою очередь, посмотрела после Ударды и затем все три женщины, глядя на несчастную мать, залились слезами.

Но ни взгляды их, ни слезы не были замечены отшельницей. Она продолжала сидеть со скрещенными руками, не произнося ни слова, и все смотрела в одну точку. Для того, кто знал её прошлое, это созерцание было полно глубокого трагизма.

Между тем три матроны с своей стороны тоже безмолвствовали: они не решались даже шепотом переговариваться между собою. От этого вековечного молчание затворницы, от этой великой скорби, от этого полного забвения всего, кроме одной, всепоглощающей мысли веяло на них чем-то нездешним; они затихли и, в благоговении, почти готовы были преклонить колени; впечатление, испытываемое ими, было похоже на то, которое производит внутренность церкви в страстной четверг.

Наконец Жервеза, самая любопытная, а потому и наименее чувствительная из них, решилась заговорить с затворницей. "Сестра, а сестра Гудула!" окликнула она ее.

Она повторила этот оклик три раза, все более и более возвышая голос, но затворница как будто её не слыхала: ни слова, ни взгляда, ни вздоха, ни единого признака жизни.

Ударда, в свою очередь, позвала ее, но более ласковым и мягким голосом: "Послушайте, сестра Гудула!"

То-же молчание, та-же неподвижность со стороны затворницы.

-- Странная женщина! воскликнула Жервеза, -- ей кажется над ухом из пушки выпали, она и тут не шелохнется.

-- Быть может она оглохла? заметила Ударда.

-- Или ослепла? подсказала Жервеза.

-- Или умерла? добавила Магиета.

Одно не подлежало сомнению: если душа и не покинула еще это, с виду, безжизненное тело, погруженное в какое-то летаргическое оцепенение, то она, во всяком случае, ушла в нем в такие глубокие тайники, куда не могли проникнуть впечатления внешних чувств.

-- Придется оставить лепешку на окне, проговорила Ударда: только ведь тут ее какой нибудь мальчишка стащит. Как нам ее заставить очнуться?

Между тем Эсташ, внимание которого до сих пор было отвлечено большой собакой, запряженной в тележку, вдруг заметил, что все гри его спутницы смотрят в окно кельи на какой-то предмет: его тоже разобрало любопытство; он взмостился на тумбу, приподнялся на цыпочки и, сунув свое толстое румяное личико в отверстие, воскликнул: "Мама, дай и мне посмотреть".

Свежий и звонкий голос ребенка заставил отшельницу встрепенуться. Она повернула голову каким-то отрывистым и резким движением, точно она была у неё на стальных пружинах, откинула костлявыми своими руками волосы, падавшие ей на глаза, и обратила на ребенка изумленный, горький, отчаянный взгляд. Глядела она на него не более одного мгновения.

-- О, Господи! воскликнула она, утыкаясь лицом б колени, и сиплый голос, вырываясь у неё из груди, казалось, раздирал эту грудь: чужих-то детей, по крайней мере, мне не показывай!

-- Здравствуйте, сударыня! проговорил мальчуган с серьезным видом.

Это сотрясение, однако, вывело отшельницу из её оцепенения. По всему её телу, от головы до ног, пробежала дрожь. Зубы её застучали: она приподняла голову и, прижав локти к бокам, руками обхватила пальцы ног, повидимому, для того, чтобы их согреть.

-- Ох, как холодно! проговорила она.

-- Бедная женщина! жалостливо обратилась к ней Ударда; не хотите ли, мы вам просунем жаровню с угольями?

Она покачала головою в знак отказа.

-- Или вот, не хотите ли глинтвейну, продолжала Ударда, протягивая к ней бутылку,-- это вас согреет.

Она снова покачала головою, пристально посмотрела на Ударду и проговорила: "Воды!"

-- Нет, сестра, настаивала Ударда, -- уж это что за напиток в январе месяце, вода! Надо выпить глинтвейну и закусить вот этой лепешкой, которую мы нарочно для вас испекли.

Но она оттолкнула лепешку, которую ей подавала Магиета, и проговорила: "-Черного хлеба!"

-- Послушайте, заговорила Жервеза, разжалобившись в свою очередь и развязывая тесемки своей шерстяной накидки,-- вот это потеплее вашей одежды будет: закутайтесь-ка в эту накидку.

Она и накидку отклонила так же, как отклонила бутылку и лепешку, и протянула все тем же голосом: "Ничего, кроме вретища!"

-- Но надо же, продолжала добродушная Ударда, чтобы вам было чем вчерашний праздник помянуть.

-- Мне он и без того памятен, проговорила затворница: вот уже два дня, как у меня в кружке нет воды.

И, помолчав, она добавила: "В праздник меня забывают,-- и хорошо делают. Зачем людям думать обо мне, когда я об них не думаю? Потухшим угольям пристала холодная зола".

И, как-бы утомленная такою длинною речью, она снова уронила голову к себе на цолени. Простодушная и сострадательная Ударда, которая поняла её последния слова в том смысле, что она все еще жалуется на холод, наивно обратилась к ней:

-- Так вам принести горячих угольев?

-- Горячих угольев? повторила отшельница каким-то странным голосом.-- А что, разведете-ли вы огонь и для той бедной малютки которая вот уже пятнадцать лет лежит под землею?

Все члены её дрожали, в голосе её слышались какия-то особенно звонкие ноты, в глазах загорелся огонь и она привстала на колени. Вдруг она протянула свою бледную, исхудалую руку по направлению к ребенку, смотревшему на нее изумленными глазами, и воскликнула:-- "Унесите этого ребенка, унесите скорее! сейчас пройдет цыганка!".

И с этими словами она упала ничком на землю: лоб её ударился о плиты пола с таким сухим звуком, как будто и сам он был каменный. Три посетительницы подумали, что она умерла. Минуту спустя, однако, она зашевелилась и поползла, упираясь локтями и коленями, к тому углу, где висел башмачек. Но у женщин не хватило духу заглянуть в окно и проследить, что она делает. Они только слышали несчетные поцелуи и вздохи, перемежавшиеся с раздирающими воплями и с какими-то глухими ударами, -- точно кто колотился головой об стену. Вдруг, поме одного из этих ударов, до того сильного, что все они вздрогнули, в келье стало совсем тихо.

-- А ведь она, пожалуй, убилась! проговорила Жервеза и отважилась просунуть голову в окно.-- Сестра моя! Сестра Гудула!

-- Сестра Гудула! повторила и Ударда.

-- Ах. Боже мой! она не шевелится, проговорила Жервеза, -- неужто она умерла? Гудула, Гудула!

Магиета, которую все это время душило такое волнение, что она не могла говорить, сделав усилие над собою, промолвила: "погодите!" и, наклонившись к окну, воскликнула: "Пакета! Пакета Шантфлёри!"

Ребенок, дунувший в простоте сердечной на плохо разгоревшийся фитиль ракеты и вызвавший взрыв, который попадает ему прямо в лицо, не испугался бы так, как испугалась Магиета впечатления, произведенного этим именем, которое так неожиданно раздалось в келье сестры Гудулы.

Отшельница, вся растрепанная, встала на ноги и одним скачком очутилась у окошка. Глаза её при этом так сверкали, что Магиета. Ударда, Жервеза и ребенок бросились бежать и отбежали до парапета набережной.

Между тем зловещая фигура отшельницы плотно прильнула к решетке окна.-- "Ага!" закричала она с ужасающим хохотом.-- "это цыганка меня зовет!"

В эту минуту сцена, происходившая на позорном столбе, приковала к себе её блуждающий взгляд. Лоб её весь сморщился от злобы, она протянула сквозь решетку окна свои тощие руки, похожия на руки скелета, и воскликнула голосом. похожим на хрипение умирающого:

-- "Так это опять ты, египетскее отродье! Это ты меня зовешь, воровка детей! Так будь же ты проклята, проклята, проклята!"