Книга пятая. I. Abbas Beati Martini

Репутацие учености, которою пользовался Клод Фролло, распространялась далеко. Этой-то репутации он был обязан одним посещением, которое на долго осталось ему памятно. Случилось это приблизительно около того же времени, когда он отказался выйти к Анне де-Божё.

Дело было вечером. Он только что вернулся, по окончании богослужения, в ту келью, которая была отведена ему в монастырском помещении при Соборе Богоматери. Эта келья, если не считать нескольких стклянок, запрятанных в угол, да какого-то порошка довольно двусмысленного вида, походившого на алхимический состав, не заключала в себе ничего подозрительного или таинственного. Правда, там и сям на стенах её видны были надписи, но то были-просто научные аксиомы, или благочестивые изречения, заимствованные из сочинений вполне благонадежных авторов. Архидиакон уселся, при свете медного подсвечника с тремя рожками, перед большим сундуком, наполненным старинными рукописями. Он опирался локтем на раскрытую книгу Гонориуса Отенского: "De preadestinationis et libero arbitrio", задумчиво перелистывал большой печатный том in-folio, только что принесенный им с собою и являвшийся единственным произведением печатного станка во всей келье. Он был весь погружен в свои мысли, как вдруг раздался стук в дверь.

-- Кто там? крикнул он с приветливостью голодной собаки, у которой вырывают кость в ту самую минуту, когда она только что расположилась ее глодать.

Из-за двери раздался голос:

-- Ваш приятель, Жак Куактье.

Архидиакон встал и отпер дверь.

То был действительно медик короля. На вид ему было лет пятьдесят; суровое выражение его лица смягчалось лишь вкрадчивым взглядом. С ним был еще какой-то человек. Оба были одеты в длинные, темно-серые платья, обшитые беличьим мехом и перетянутые поясами; на голове у них были шапки того же цвета и одинаковой материи с платьем. Руки их исчезали в рукавах, ноги -- в складках их долгополой одежды, а глаз не было видно под шапками, надвинутыми на брови.

-- Творец небесный! воскликнул архидиакон, вводя своих гостей в келью,-- вот уж не ожидал, что ко мне пожалуют в такой поздний час такие почетные посетители!-- Говоря это, он испытующим и безпокойным взглядом посматривал то на медика, то на его спутника.

-- Для посещения такого знаменитого ученого, как патер Клод Фролло Тиршанский, никакой час не может считаться слишком поздним, отвечал диктор Куактье, выговор которого изобличал в нем уроженца Франш-Конте;-- окончания слов он растягивал так, что они у него походили на шлейф величественно влачащагося платья.

Тут между архидиаконом и доктором начался один из тех прологов, состоявших из взаимных любезностей, которые, по тогдашнему этикету, непременно должны были предшествовать беседе между учеными, что, однако же, отнюдь не мешало им от души ненавидеть друг друга. Впрочем, не тоже-ли самое мы видим и в наши дни? Уста ученого, расточающие похвалы другому ученому, всегда изображают из себя сосуд, наполненный желчью, которая подслащается мёдом.

Комплименты, в которых Клод Фролло разсыпался с своей стороны перед Жаком Куактье. вращались, главным образом, на тех безчисленных мирских благах, которые достойный медик умел извлекать себе, в течении своего жизненного поприща, возбуждавшого во всех столько зависти, из каждой болезни короля, что представляло своего рода алхимическую операцию, более прибыльную и верную, чем искание философского камня.

-- По истине, господин доктор, я от всего сердца порадовался, узнав, что ваш племянник, достопочтенный господин Пьер Вереи, получил епископскую кафедру. Ведь он, кажется, назначен епископом в Амьен?

-- Да, господин архидиакон,-- Бог явил нам сию великую милость.

-- А знаете-ли, в день Рождества, у вас был очень внушительный вид, когда вы выступали во главе всего персонала счетной палаты, в качестве её президента?

-- То есть вице-президента, хотите вы сказать. Увы! я еще только вице-президент!

-- А как далеко подвинулась постройка вашего великолепного дома в улице Сен-Андре-Дезарк? Это просто второй Лувр. Особенно нравится мне абрикосовое дерево, высеченное из камня у входа; очень остроумна эта игра слов в надписи: "à l'abri-cotier" {"Остроумие" игры слов сводится пя следующее: abricotier значит абрикосовое дерево; если же это слово разделить на два, то ведет abri cotier -- прибрежный приют. Прим. пер. }.

-- Ох, maître Клод, и не говорите! Сумашедших денег стоит мне это сооружение. Просто боюсь совсем розориться на его постройку.

-- И. полноте! Ведь у вас еще есть в запасе доходы, которые вы получаете с пошлин Парижского судебного округа. А рента со всех домов и лавок, стоящих на пожалованной вам земле?-- Да это, помилуйте, настоящее золотое дно!

-- За то мое поместье близ Пуаси в нынешнем году не дало никакого дохода.

-- Но заставные пошлины, которые вы получаете с Триеля, с Сен-Жама и с Сен-Жермен-ан-Ле, продолжают, надеюсь, давать хороший сбор?

-- Какое хороший! Всего сто двадцать ливров.

-- Но вы получаете жалованье, как советник короля. Это уж доход постоянный.

-- Так-то-так, любезный собрат, но за то это проклятое поместье Полиньи, о котором так много болтают, если сосчитать хорошенько, не дает мне и шестидесяти золотых ефимков в год.

В любезностях, которыми Клод осыпал Жака Куактье, слышалась затаенная и горькая насмешка; на губах его играла печальная и жестокая усмешка человека, одаренного высшими способностями и преследуемого судьбою, который случайно на минуту забылся, потешаясь над грубым благополучием человека заурядного. Куактье ничего этого не замечал.

-- Как бы то ни было, проговорил Клод, пожимая ему руку, я. душевно рад, что вижу вас в добром здоровьи.

-- Благодарю вас, maître Клод.

-- А кстати, воскликнул Клод, как здоровье вашего царственного пациента?

-- Он скупо платит своему доктору за его труды, отвечал доктор, искоса поглядывая на своего спутника.

-- Вы находите, кум Куактье? спросил тот.

Эти слова, сказанные голосом, в котором слышалось удивление и упрек, заставили архидиакона обратить внимание на незнакомца; впрочем, коли говорить правду, с той самой минуты, как этот незнакомец переступил через порог кельи, Клод ни на минуту не упускал его из виду. Не имей он особенных, весьма веских причин дорожить расположением Жака Куактье, всемогущого медика Людовика XI, он ни за что не принял бы его в сопровождении такой загадочной личности. А потому, выражение его лица было далеко не радушно, когда Куактье проговорил, обращаясь к нему:

-- Кстати, патер Клод, рекомендую вам собрата, который, наслышавшись о вашей учености, пожелал с вами познакомиться.

-- Значит я вижу перед собой тоже служителя науки? спросил архидиакон, устремляя на спутника Куактье свой проницательный взгляд. Из-под нависших бровей незнакомца на него сверкнул столь же проницательный и недоверчивый взгляд. На сколько можно было разглядеть при слабом свете лампы, посетитель был старик лет шестидесяти, среднего роста и довольно болезненный и дряхлый ла вид. Профиль его, хотя и не отличался благородством линий, имел в себе что-то строгое и могучее. Зрачки его сверкали из-под выпуклых дуг, точно пламя, горящее в глубине пещеры; под шапкой, надвинутой почти на самый нос, взгляд наблюдателя угадывал широкия очертания гениального лба.

Незнакомец сам ответил на вопрос архидиакона.-- Уважаемый учитель, проговорил он степенно,-- ваша слава дошла до меня и я пожелал с вами посоветоваться. Сам я -- бедный провинциальный дворянин и недостоин развязать ремень у сапога великих ученых. Но я еще не сказал вам своего имени. Зовут меня кумом Туранжо.

-- Странное имя для дворянина! подумал архидиакон. Однако же посетитель производил на него впечатление человека сильного и такого, что с ним шутить было нельзя. Чутьем собственного высокого ума архидиакон угадывал такой же высокий ум под меховой шапкой кума Туранжо.

По мере того, как он всматривался в эту внушительную фигуру, ироническая усмешка, вызванная на его угрюмом лице присутствием Жака Куактье, исчезла мало-по-малу, подобно тому, как свет сумерок исчезает на ночном небе. Он снова уселся, мрачный и молчаливый, в своем глубоком кресле; локоть его занял привычное место на столе, а лоб опустился на ладонь руки. После нескольких минут раздумья, он знаком пригласил обоих своих посетителей сесть и заговорил, обращаясь к куму Туранжо:

-- Вы желаете со мной посоветоваться, maître. По какой же науке вам нужен мой совет?

-- Отец мой, отвечал кум Туранжо,-- я болен, и болен очень серьезно. Говорят, что вы великий знаток в искусстве Эскулапа, и я пришел просить у вас медицинского совета.

-- Медицина! проговорил архидиакон, покачивая головою. Он с минуту собирался, повидимому, с мыслями, и затем продолжал: -- Кум Туранжо,-- коли уж вас так зовут,-- потрудитесь повернуть голову назад,-- вы найдете мой ответ начертанным на стене.

Кум Туранжо повиновался и прочел на стене, как-раз над своей головою, следующую надпись: "Медицина есть дочь сновидений".-- Ямблик {Ямблик -- философ-неоплатоник, живший в IV столетии но P. X. Учение его отличалось крайне мистическим характером. К умозрениям своим он примешивал и магию; он учил, как вступать в сношения с демонами, которых он считал посредствующими существами между божеством и человеком, а также уверял, что может творить чудеса. Прим. перев. }.

Между тем вопрос кума Туранжо вызвал на лице Жака Куактье выражение досады, которое еще усилилось при ответе Клода. Он нагнулся к уху кума Туранжо и сказал ему так тихо, что Клод не мог слышать:-- Я говорил вам, что это сумашедший; но вы непременно хотели его видеть.

-- Быть может, этот сумашедший и прав, доктор Жак! отвечал кум тоже шепотом и с горькой улыбкой.

-- Как вам угодно, сухо заметил Куактье, и, обратившись к архидиакону, проговорил: -- А вы, однако, любите рубить с плеча, патер Клод. Гиппократа вы проглатываете так же легко, как обезьяна разгрызает орех. Называть медицину сновидением! Да знаете ли, еслибы вас услышали фармацевты и лекаря,-- они бы вас каменьями побили. Вы, значит, отрицаете целебное действие лекарственных напитков на кровь и мазей на плоть? вы отрицаете эту вековечную аптеку трав и металлов, которая зовется природой и которая создана для этого вековечного больного, называемого человеком?!

-- Я не отрицаю, холодно проговорил Клод, ни аптеку, ни большого,-- я отрицаю медика.

-- Стало быть, по вашему, с жаром заговорил Куактье, неправда, что подагра есть не что иное, как лишай, вошедший внутрь? Неправда, что можно вылечить огнестрельную рану, приложив к ней жареную мышь, что молодая кровь, влитая надлежащим образом в старые жилы возвращает молодость? Неправда, что дважды два -- четыре, и что emprosthatonos следует за opistathonos?

Архидиакон отвечал с невозмутимым спокойствием:-- О некоторых вещах я имею свое особое мнение.

Куактье весь покраснел от злости.

-- Полно, полно, добрейший Куактье! вмешался кум Туранжо. Горячиться не из чего. Ведь господин архидиакон наш друг.-- Куактье успокоился, проворчав, однако, в полголоса:

-- И то правда: что же взять с сумашедшого?!

-- Однако, maître Клод, продолжал Туранжо после небольшого молчания,-- вы меня совсем в тупик поставили. Я было шел к вам посоветоваться о всякого рода предметах: с одной стороны, на счет своего здоровья хотелось с вами поговорить, а с другой стороны, думал узнать от вас что нибудь на счет своей звезды.

-- Милостивый государь! отвечал архидиакон,-- если таково было ваше намерение, вы напрасно утруждали себя, поднимаясь ко мне на этакую высь. Я не верю в медицину и не верю в астрологию.

-- В самом деле? с удивлением проговорил кум.

Куактье засмеялся натянутым смехом.

-- Теперь вы убедились, что он не в своем уме? шепнул он куму Туранжо.-- В астрологию не верит! Каких вам еще доказательств?

-- Можно-ли поверить, продолжал Клод Фролло, что лучь каждой звезды есть нить, прикрепленная к голове человека?

-- Чему же вы верите наконец? воскликнул кум Туранжо.

Архидиакон с минуту помолчал в нерешимости и затем отвечал с мрачной улыбкой, плохо вязавшейся с его словами: "Credo in Deum".

-- Dominum nostrum, добавил кум Туранжо, делая крестное знамение.

-- Amen, проговорил Куактье.

-- Уважаемый учитель, продолжал кум, мне очень приятно видеть в вас такия похвальные религиозные чувства. Но неужели же вы, будучи таким великим ученым, дошли до того, что изверились в науку?

-- Нет, отвечал архидиакон, кладя свою руку на руку кума Туранжо, и в потускневших зрачках его снова зажегся лучь энтузиасма,-- нет, науку я не отрицаю. Не даром я ползком пробирался в этой мрачной пещере, ногтями расчищая себе путь: вдали, в самом конце темного хода, мне мелькнул какой-то лучь: то был, конечно, отсвет лучезарной центральной лаборатории, в которую дано проникнуть терпеливым и мудрым, и где они лицезреют Бога.

-- Какую же науку вы считаете достоверной и истинной? перебил его Туранжо.

-- Алхимию.

Куактье воскликнул:-- Положим, патер Клод,-- алхимия имеет свое основание, но зачем же поносить астрологию и медицину?

Архидиакон отвечал властным голосом:-- Ничтожество ваша наука о человеке! Ничтожество ваша наука о небе!

-- Однако, уж очень вы безцеремонно обращаетесь и с Эпидавром, и с халдейскими звездочетами, посмеиваясь, заметил доктор.

-- Слушайте, maître Жак! Будемте говорить по совести. Ведь я не королевский медик и его величество не подарил мне сад Дедал, чтобы я мог наблюдать там созвездия... Не сердитесь же и выслушайте меня... Скажите, какую истину извлекли вы,-- я уже не говорю из медицины, это было бы слишком сумасбродно,-- но хоть из астрологии? Неугодно-ли указать мне, какими полезными свойствами обладает вертикальное бороздообразное письмо и какия открытия вам удалось сделать при помощи числа зируф и числа зефирод?

-- Что ж, вы станете отрицать симпатическую силу ключа, от которого и вся кабалистика ведет свое начало?

-- Все это -- заблуждения, мессир Жак. Ни одна из ваших формул не приводит к действительности. Между тем алхимия может указать на положительные открытия, сделанные ею. Что вы можете сказать, например, против такого результата: лед, пролежав тысячу лет в недрах земли, превращается в горный хрусталь. Свинец есть предок всех металлов.-- так как золото не металл: оно -- не что иное, как свет. Свинцу нужны всего только четыре периода, в двести лет каждый, чтобы превратиться последовательно из свинца в красный мышьяк, из красного мышьяка в олово, а из олова в серебро. Вот это -- точно, положительные факты. Но верить в силу ключа, в значение полной линии и во влияние звезд, это так же смешно, как верить за-одно с жителями Великого Катея {Так называли в средние века северную часть Китая. Прим. пер. }, что иволга может превращаться в крота, а хлебные зерна -- в рыбу чебак.

-- Я изучал герметику, воскликнул Куактье, и утверждаю... Разгорячившийся архидиакон не дал ему договорить:-- А я, перебил он его. изучал и медицину, и астрологию, и герметику, и нашел истину только здесь! (говоря это, он вынул из сундука стклянку, наполненную тем порошком, о котором мы говорили выше).-- Здесь только свет. Гиппократ это мечта, Урания -- это мечта, но Гермес -- это идея. Золото -- это солнце, делать золото значить быть равным божеству. Вот где единственная наука, заслуживающая этого названия! Я проник, говорю я вам, в самую глубь медицины и ничего не нашел там, кроме ничтожества. Тело человека -- потемки! Светила небесные -- опять-таки потемки!

И он откинулся в своем кресле в позе, дышавшей мощью и вдохновением. Кум Туранжо наблюдал его молча. Куактье натянуто посмеивался, пожимал незаметно плечами и повторял в полголоса: "Вот сумашедший-то!"

-- А скажите, вдруг начал Туранжо,-- вам удалось достигнуть великой цели? Добыли вы золото?

-- Еслибы я его добыл, отвечал архидиакон, медленно выговаривая слова, как человек, который обдумывает то, что говорить,-- тогда французский король назывался бы не Людовиком, а Клодом.

Кум нахмурил брови.

-- Да что я говорю французский король! продолжал Клод с пренебрежительной улыбкой.-- На что мне был бы французский престол, когда я мог бы возстановить восточную Империю?!

-- Ну, вот так-то лучше, проворчал кум.

-- О безумец! пробормотал Куактье.

Архидиакон продолжал, отвечая, повидимому, на свои собственные мысли:

-- Но нет, я еще подвигаюсь ползком; я раздираю себе лицо и руки о камни подземного пути; я вижу как бы сквозь дымку, но не созерцаю лицом к лицу; я не читаю, а разбираю по складам.

-- А когда вы выучитесь читать, спросил кум,-- вы будете делать золото?

-- Еще бы! в этом и сомнения быть не может, отвечал архидиакон.

-- В таком случае я сам желал бы научиться читать в ваших книгах,-- так как единой Богоматери известно, до какой степени я нуждаюсь в деньгах. Скажите, уважаемый учитель, ваша наука не враждебна Богоматери и не может прогневить Ее?

На этот вопрос кума, Клод удовольствовался тем, что промолвил в спокойно-высокомерном тоне:

-- А в чьем Соборе я состою архидиаконом?

-- Ваша правда, учитель. Так вы удостоите посвятить меня в тайны вашей науки? Вы мне позволите разбирать вместе с вами по складам?

Клод принял величественную позу, придавшую ему сходство с каким нибудь библейским первосвященником.

-- Старик! чтобы пуститься в путь по этим таинственным дебрям, нужно иметь впереди более длинный ряд годов, чем тот, который вам остается доживать на этом свете. Голова у вас совсем седая. Выходят из этой пещеры, точно, с побелевшими волосами, но войти в нее, нужно иметь еще черные кудри. Наука и сама сумеет избороздить человеческое лицо, изсушить его и согнать с него румянец; ей не нужны морщины, проведенные рукою старости. Но если вы, в ваши годы, не боитесь подчиниться дисциплине и засесть за грозную азбуку мудрецов,-- хорошо, приходите ко мне, я попробую. Я не потребую от вас, слабого старца, чтобы вы отправились осмотреть погребальные покои, идущие под пирамидами, как о том свидетельствует Геродот; я не пошлю вас изследовать ни вавилонскую кирпичную башню, ни белую мраморную громаду священного индийского храма в Эклинге. Я и сам не видал ни халдейских каменных сооружений, воспроизводящих священную форму Сикры, на храма Соломона, который разрушен, ни каменных врат от гробницы царей израильских, которые разбиты. Мы удовольствуемся теми отрывками из книги Гермеса, которые у нас здесь под рукою. Я объясню вам статую Св. Христофора, символ сеятеля, а также значение двух ангелов, которые изображены у входа в Святую Капеллу, и из которых один опустил руку в сосуд, а у другого рука теряется в облаках...

Тут Жак Куактье, который совсем было опешил перед страстными речами архидиакона, вдруг приободрился и перебил Клода, торжествующим тоном ученого, который заметил ошибку у своего собрата и спешит ее поправить:-- Erras, amice Claudi! Символ не есть число. Вы принимаете Орфея за Гермеса.

-- Не я заблуждаюсь, а вы, со спокойною внушительностью ответил архидиакон. Дедал -- это цоколь, Орфей -- это стена, а Гермес,-- это здание во всей его совокупности.-- Так вы можете прийти, когда хотите, продолжал он, обращаясь к куму Туранжо; я покажу вам крупинки золота, оставшияся на дне тигеля Николая Фламеля, и вы можете сравнить их с золотом Вильгельма Парижского. Я вам объясню тайные чудодейственные свойства греческого слова: peristera. Но, прежде всего, я заставлю вас прочесть одну за другою мраморные буквы азбуки, гранитные страницы книги. Мы отправимся к порталу епископа Гильома и Св. Иоанна, что у Святой Капеллы, потом мы пойдем в дом Николая Фламеля на улице Мариво, осмотрим его гробницу на кладбище "Невинных Душ" и две основанные им больницы в улице Монморанси. Я научу вас разбирать иероглифы, которыми покрыты толстые обитые железом косяки портала больницы Сен-Жерве и улицы Ла Ферронри. Мы будем вместе разбирать по складам фасады церквей Сень-Ком, Св. Женевьевы des Ardents, Сен-Мартен, Сен-Жак-ла-Бушри.

Уже в течении некоторого времени кум Туранжо, при всей быстроте природного понимания, которую изобличал его взгляд, слушал Клода ничего, повидимому, не понимая.

-- С нами сила крестная! воскликнул он.-- что же это за книги у вас такия?

-- А вот одна из них, отвечал архидиакон.

И, растворив окно своей кельи, он указал пальцем на громадный Собор Богоматери, который обрисовывался на звездном небе черным силуэтом своих башен, каменными своими ребрами и всем своим чудовищным корпусом, подобно какому-то громадному сфинксу, расположившемуся посреди города.

Архидиакон несколько мгновений смотрел молча на колоссальное здание, затем вздохнул, протянул правую руку к печатной книге, раскрытой у него на столе, а левую руку -- к Собору Богоматери, и. перенося печальный взгляд с книги на церковь, проговорил: -- Увы! вот это убьет вон то!

Куактье, который, заметив книгу, тотчас же поспешно придвинулся к ней, не утерпел и воскликнул:-- Да чтож тут такого особенно страшного: "Glossa in epistolas D. Pauli, Nuremberg, Antonius Koburger 1474". Это даже не новое какое нибудь сочинение: оно принадлежит Пьеру Ломбару, прозванному Maître des Sentences {Пьер Ломбар, -- схоластик XII века и епископ парижский. Наибольшею известностью пользовалось его богословское сочинение, озаглавленное "Sententiaruin libri IV", в котором он собрал мнения различных отцов церкви по каждому из вопросов богословия, при чем от высказывания своего собственного взгляда воздерживался. Сочинение это послужило источником безконечных споров между схоластиками. Прим. пер. }. Неужели книга эта кажется вам страшною только потому, что она печатная?

-- Именно так, отвечал Клод, который, повидимому, быль погружен в глубокую думу и стоял, выпрямившись во весь рост и упираясь согнутым указательным пальцем в in folio, вышедшее из под знаменитого нюренбергского типографского станка. Немного помолчав, он добавил: "Увы! малые вещи осиливают большия: одного зуба достаточно, чтобы сокрушить целую массу. Нильская крыса убивает крокодила, меченос убивает кита и книга убьет здание".

Монастырьский колокол, дававший знать, что пора тушить огни, прозвучал как-раз в ту минуту, когда доктор Жак повторял на ухо куму Туранжо свой неизменный припев: "Я вам говорил, что он сумашедший!" На что кум на этот раз ответил и с своей стороны:-- "Кажется, что да".

Настал час, когда никто посторонний не мог оставаться в монастыре.-- Учитель! проговорил кум Туранжо, прощаясь с архидиаконоы,-- я люблю великие умы и ученых, а вас я особенно уважаю. Приходите завтра в Турнельский дворец, и спросите "аббата Сен-Мартен де Турнель".

Архидиакон остался в своей келье совсем ошеломленный; тут только понял он, кто такой был кум Туранжо и ему припомнилось следующее место из монастырских грамат св. Мартина Турского: "Abbas beat! Martini, scilicet rex Francice est cononicus de consuetudinæ et habet parvam preabendam quam habet sauctus Venantius et debet sedere in sede tesaurarii" {Аббатом монастыря св. Мартина считается король Франции; он есть, каноник по обычаю и имеет малый приход, тот, что принадлежит к церкви Св. Венанция, а в капитуле должен заседать на месте казначея. Прим. пер. }.

Утверждали, что после этого посещения архидиакон часто видался с Людовиком XI, когда его величество приезжал в Париж, и что фавор, которым он пользовался, возбуждал даже зависть Оливье Ле-Дена и Жака Куактье, который, по обыкновению, в грубых выражениях пенял за это королю.