Книга четвертая. V. Дальнѣйшая жизнь Клода Фролло

В 1482 году звонарю Квазимодо было уже около двадцати лет, а Клоду Фролло -- около тридцати шести. Первый вырос, второй состарелси.

Клод Фролло уже не походил более на простодушного ученика юколы Торши, на нежного покровителя безпомощного младенца, на мечтательного философа, который знал много и многого не знал. Теперь это был строгий, молчаливый, угрюмый священник, пастырь душ, господин архидиакон де-Жозас, правая рука архиепископа, заведывавший управлением двух деканатов, Монлери и Шатофор, и ста семидесяти четырех сельских приходов. Внешний облик у него был внушительный. Когда он медленными шагами, величавый и задумчивый, проходил под сводами хоров, скрестив руки и опустив голову на грудь так низко, что от всего его лица был виден только высокий, лысый лоб,-- все мальчики, прислуживавшие в соборе в стихарях или в куртках, все певчие, все братья августинцы и весь причт собора дрожмя дрожали перед ним.

Впрочем, Клод Фролло оставался верен двум любимым занятиям всей своей жизни и не бросил ни науку, ни воспитание своего младшого брата. Только с годами некоторая горечь примешалась к тому, что когда то было для него источником такой чистой отрады. С течением времени, как выразился Поль Диакр, даже лучшее сало горкнет. Маленький Жеган Фролло, прозванный дю Муленом по месту, где он был вскормлен {Moulin -- мельница. Прим. пер. } вырос и пошел не совсем по той дороге, которую предначертал для него брать. Клод Фролло разсчитывал воспитать в нем юношу богобоязненного, послушного, ученого и благонравного. Между тем младший брать, подобно тем деревьям, которые издеваются над всеми усилиями садовника, ухаживающого за ними, и упорно оборачиваются в ту сторону, где до них доходит больше воздуха и света,-- младший брат, говорим мы, рос и пускал роскошные побеги лишь в сторону праздности, лена и распутства. Это был настоящий чертенок, то и дело попадавшийся в разных проказах, что вызывало строгое выражение на лице старшого брата, но, в тоже время, до того забавный и миловидный, что лицо того же старшого брата зачастую озарялось невольной улыбкой. Клод поместил его в то самое училице Торши, где прошли первые годы собственной его молодости в ученых трудах и тихом уединении; но к великому прискорбию Клода, в том самом святилище наук, в котором когда-то имя Фролло произносилось в назидание другим, теперь это имя сделалось предметом соблазна. Иногда он по этому поводу читал Жегану очень длинные и очень строгие проповеди, которые тот храбро выдерживал, как неизбежное зло. Впрочем, у молодого повесы было предоброе сердце, чему можно встретить примеры во всех комедиях. Но, выслушав проповедь, он, как ни в чем не бывало, опять принимался за свои безчинства и возмутительные шалости. То отколотит какого нибудь новичка, только что вступившого в университетскую корпорацию,-- известно, что почтенная традиция подобных потасовок сохранилась и до сего дня, -- то подобьет целую ватагу школяров, которая под его предводительством классически устремится в кабак, -- quasi classico excitati,-- отколотит хозяина кабака "вредоносными палками", с веселым хохотом ограбит все помещение и, добравшись до подвала, выбьет дно у боченков с вином. А там к патеру Клоду является с унылым выражением лица надзиратель из училища Торши и подает ему аттестацию, прекрасно составленную по-латыни и содержащую в себе следующую скорбную отметку: "Rixa; prima causa vinum optimum potatum" {Драки, вызванные склонностью к неумеренному употреблению вина: Прим. пер. }. Наконец, поговаривали даже, что было по истине ужасно в шестнадцатилетнем отроке, что Жеган в своих безчинствах доходит до улицы Глатиньи.

Клод, опечаленный и разочарованный в своих человеческих привязанностях, тем с большим жаром бросился в объятие науки, этой сестры, которая, по крайней мере, не смеется над вами в глаза и всегда платит вам, хотя порой и не совсем то доброкачественной монетой, за оказанное ей внимание. Таким образом, он все более и более набирался учености и, в тоже время, в силу естественного закона, становился все более и более суровым, как священник, и печальным, как человек. У каждого из нас существуют известные соответствия между складом нашего ума, нашим образом жизни и нашим характером; это своего рода параллельные линии, которые тянутся непрерывно и обрываются лишь в минуты серьезных жизненных кризисов.

Так как Клод Фролло еще в молодости прошел почти весь цикл человеческих знаний, на сколько они были делом положительным, внешним и дозволенным, ему, волей неволей, ничего более не оставалось, если только он не хотел остановиться на "ubi defuit orbis" -- как идти далее и искать другой пищи для ненасытной деятельности своего ума. Древний символ змеи, кусающей свой собственный хвост, всего более подходит к науке. Клод Фролло, повидимому, это изведал на собственном опыте. Многие серьезные люди уверяли, что он, истощив весь fas человеческого знания, дерзнул проникнуть в nef as. Поговаривали, что он перепробовал один за другим все плоды древа ума и, наконец, от голода, или от пресыщения, вкусил и запрещенного плода. Он, как припомнят читатели, поочередно принимал участие и в совещаниях богословов Сорбоны, и в собраниях словесников, и в прениях юристов, и в сходках медиков. Все дозволенные и одобренные блюда, какия только могли изготовить эти четыре большие кухни, именуемые факультетами университета, на потребу человеческого ума, были поглощены им и он почувствовал пресыщение прежде, чем успел утолить свой голод. Тогда он стал проникать дальше, спустился ниже, глубже, за пределы этой законченной, ограниченой, грубо осязательной науки. Ставя, быть может, свою душу на карту, он вошел в таинственную пещеру и сел за ту трапезу алхимиков, герметиков, астрологов, на верхнем конце которой возседали в средние века Авероэс, Гильом Парижский и Николай Фламель, а другой конец которой, освещенный подсвечником с семью ветвями, протянулся далеко на восток и доходит до Соломона, Пифагора и Зороастра.

Так, по крайней мере, гласила молва. Насколько были справедливы её догадки, мы не беремся решить.

Не подлежит сомнению одно только, что архидиакон часто посещал кладбище Невинных душ. Правда, там были похоронены, вместе с другими жертвами чумы 1466 г., его отец и мать; но его, повидимому, не столько привлекал крест над их могилой, сколько странные изваяния, украшавшия гробницу Николая Фламеля и жены его, Клоды Пернель. находившуюся тут же рядом.

Достоверно также и то, что его не раз видели пробирающимся по улице Ломбар и входящим украдкою в один небольшой дом на углу улиц Экривен и Мариво. Этот дом был построен Николаем Фламелем, который и умер в нем в 1417 году; с тех пор он постоянно стоял пустой и уже начинал разрушаться, до того поусердствовали герметики и алхимики всех стран, вырезая свои имена на его стенах. Некоторые из соседей уверяли даже, что раз подсмотрели в щелку, как Клод Фролло рыл заступом землю в тех двух подвалах, подпорки которых были изборождены безчисленными стихами и иероглифами рукою самого Николая Фламеля. Существовало предположение, что Фламель зарыл свой философский камень в одном из этих подвалов, и потому то, в течении двух веков, алхимики, начиная с Маджистри и кончая патером Пасификом, не переставали рыть и переворачивать в них землю до тех пор, пока самое здание, подвергавшееся таким безпощадным изследованиям, не распалось, наконец, прахом.

Столь же несомненен и тот факт, что Клод Фролло возгорелся какою-то странною страстью к символическому порталу собора Богоматери. Портал этот, как известно, преставляет страницу чернокнижной премудрости, начертанную на камне епископом, Гильомом Парижским, который, вероятно, попал в ад за то, что осмелился приделать такой дьявольский фронтиспис к священной поэме, вечно распеваемой остальным зданием. Про архидиакона шла также молва, что он досконально изследовал колоссальную статую св. Христифора. эту длинную каменную загадку, возвышавшуюся в то время у входа на паперть, и которую народ в насмешку называл Monsieur Legria. Во всяком случае, он совершенно явно, у всех на виду, просиживал целые часы на парапете, окружавшем паперть, вглядываясь в изваяния портала и останавливая свое внимание то на глупых девах с их опрокинутыми светильниками, то на мудрых девах с их горящими светильниками; а иногда он, глядя на ворона, который изображен влево от двери, вычислял тот угол, под которым взгляд этой птицы устремлен на какую-то таинственную точку внутри церкви. Известно, что в том самом месте, куда смотрит ворон, должен быть зарыть философский камень, если только его нет в подвале Николая Фламеля. Действительно, заметим мимоходом, по странной прихоти судьбы, Собор Богоматери, в эпоху нашего разсказа, был предметом странной привязанности двух существ, представлявших такой резкий контраст между собою, как Квазимодо и Клод Фролло. Да и самый характер их привязанности к старому зданию был различный. Один из них, жалкий выродок человечества, дикарь, живший только инстинктом, любил собор за его красоту, за его стройную величавость, за гармонию, которою проникнута вся его дивная совокупность. Другой же, ученый с пламенным воображением, любил его за знаменательные его мифы, за смысл, сокрытый в нем, за символы, разсеянные под изваяниями его фасада, надобно письменам первоначального текста, скрывающимся под позднейшим письмом на палимпсесте,-- словом, за вечную загадку, которую это здание предлагает уму.

Наконец, несомненен был и тот факт, что архидиакон отделал себе в той из двух башен, которая обращена к Гревской площади, по соседству с клеткою, где висят колокола, небольшую потаенную келью, куда, как разсказывали, никто не смел входить без позволения, ни даже сам епископ. Келья эта когда-то была устроена на вершине башни, между вороньих гнезд, епископом Гуго Безансонским {Hugo Il de Bisuncio, 1326--1332. Прим. автора. }, который там занимался волхвованиями в свое время. Что заключала в себе эта келья -- никто не знал. Но нередко, по ночам, с песчаных отмелей Террена можно было видеть, как в небольшом окошке её, выходившем на задний фасад собора, то вспыхивает, то погасает в равномерные промежутки времени, какой-то красноватый свет; то был странный свет, скорее походивший на пламя горна, чем на свечу, и колебания его, повидимому, соответствовали движению кузнечного меха. Это перемежающееся пламя, видневшееся во мраке на такой высоте, производило фантастическое впечатление, и кумушки, завидев его, говаривали, -- "ну, архидиакон опять раздувает огонь на своей кухне; то-то, небось, адская стряпня там идет".

Все это, конечно, если разсудить хорошенько, еще не могло служить доказательством чернокнижничества; но от этих фактов выделялось ровно столько дыма, сколько было нужно, чтоб предположить за ними огонь, и архидиакон пользовался не особенно доброй славой. Надо, впрочем, сказать, что все египетские науки, некромантия, магия, не исключая даже самой белой и невинной, не имели более заклятого врага и более безпощадного обличителя перед судом консистории, чем архидиакон Клод. Было-ли то искреннее отвращение в нем, или же то была уловка вора, который кричит: "караул",-- мы не знаем; но, как бы то ни было, сведущие мужи капитула смотрели на архидиакона, как на душу, уже сидящую в предверии ада, блуждающую в дебрях кабалистики и пробирающуюся ощупью в потемках тайных наук. Народ тоже отлично понимал, чем все это пахнет. Для каждого, мало-мальски сообразительного человека было ясно, что Квазимодо -- демон, а Клод Фролло -- колдун. Звонарь, очевидно, обязался служить архидиакону до известного срока, а там должен был унести его душу в преисподнюю, в виде платы за свою службу. А потому архидиакон, не взирая на крайнюю строгость своего образа жизни, не на хорошим счету был у добрых людей; не было такой неопытной прихожанки, которая давно не распознала бы в нем колдуна.

Если в учености его, по мере того, как он старел, образовались пропасти, то такия же пропасти годы вырыли и в его сердце. Так, по крайней мере, можно было подумать, глядя на всю его фигуру, из за которой душа его просвечивала, как бы сквозь заволакивавшую ее тучу. Откуда взялся у него этот широкий, плешивый лоб? Отчего голова его была постоянно склонена на грудь, а грудь постоянно испускала тяжелые вздохи? Какая тайная мысль вызывала горькую улыбку на его уста и заставляла в тоже время брови сдвигаться, подобно двум быкам, готовящимся вступить в бой между собою? Почему немногие волосы, уцелевшие на его голове, уже успели поседеть? Что это за внутренний огонь вспыхивал порою в его взгляде до того жгучим пламенем, что зрачки его казались отверстием, проделанным в стенке горна?

Все эти признаки какой-то напряженной внутренней борьбы стали в нем с особенной резкостью проявляться около того времени, к которому относится наш разсказ. Не раз случалось, что какой нибудь мальчик из церковных прислужников, случайно наткнувшись на него с глазу на глаз в соборе, убегал в испуге, пораженный странным сверканием его глаз. Не раз на хорах, во время богослужения, тот из собратов-священников, который сидел с ним рядом, слышал, как он к пению церковных гимнов ad omnem tonern примешивал какие то непонятные возгласы. Не раз, прачка стиравшая на капитул, замечала, не без испуга, на стихаре архидиакона де-Жозаса следы ногтей и судоржно сжатых пальцев.

При этом, строгость его к самому себе и к другим еще усилилась и никогда его образ жизни не был до такой степени примерным. С самой ранней молодости он, как по складу своего характера, так и по требованиям своего звания, удалялся от женщин. Теперь он их, повидимому, ненавидел более, чем когда либо. Одного шуршанья женского шелкового платья было достаточно, чтоб заставить его опустить капюшон на глаза. На этот счет он был так щепетилен, что когда дочь короля, Анна де-Божё, в декабре 1481 г. пожелала посетить монастырь Собора Богоматери, он серьезно воспротивился её допущению и напомнил епископу, что по уставу Черной Книги, изданному накануне Варфоломеева дня 1334 года, вход в монастырь этот запрещается всякой женщине "без различия, будь она стара, или молода, госпожа, или служанка". На это епископ вынужден был ему напомнить повеление легата Одо, допускающее изъятие в пользу особенно знатных дам, aliquæ magnates mulieres, quæ sine scandait evitari non possunt {"Некоторых именитых жен, посещение коих нельзя избежать, не вызывая соблазнительной огласки". Прим. пер. }. Но и тут архидиакон не уступил и возразил епископу, что повеление легата, изданное в 1207 р., на сто двадцать семь лет предшествует появлению Черной Книги и, следовательно, должно считаться отмененным последнею. За себя архидиакон отказался встретить принцессу во время её посещения.

Замечали также, что с некоторых пор его ненависть к цыганкам особенно усилилась. Он исходатайствовал у епископа повеление, которым запрещалось цыганкам приходить плясать и бить в бубен на площади перед собором. В тоже время он рылся в истлевших архивах консистории, делая из них извлечение о всех процессах колдунов и колдуний, которые были приговорены к виселице, или к сожжению на костре за чародейства, учиненные в сообществе с козлами, свиньями, или козами.