Книга четвертая. IV. Собака и ея хозяинъ

Между тем, было одно человеческое существо, на которое Квазимодо не распространял озлобление и ненависть, питаемые им ко всему человеческому роду, и которое он любил, даже, пожалуй, больше, чем собор. Существо это было -- Клод Фролло.

Иначе оно и быть не могло. Клод подобрал его, когда он был всеми покинут, приютил, вскормил и воспитал его. Еще совсем маленьким ребенком, он привык у ног Клода Фролло искать убежища от собак и злых ребятишек, гонявшихся за ним с лаем и визгом. Клод Фролло научил его говорить, читать, писать. Наконец, кому же, как не Клоду Фролло, был он обязан своим местом звонаря? А обручить Квазимодо с большим колоколом значило то же, что дать Юлию молодому Ромео.

За все это Квазимодо питал к своему приемному отцу глубокую, страстную, безпредельную благодарность: и хотя лицо этого приемного отца нередко омрачалось суровым и строгим выражением, хотя речь его обыкновенно звучала отрывисто, жестко и повелительно,-- благодарность эта ни разу не пошатнулась в сердце горбуна. Архидиакон имел в Квазимодо самого покорного раба, самого усердного слугу, самого бдительного сторожевого пса. Когда бедный звонарь оглох, между ним и Клодом Фролло установился таинственный язык знаков, который они одни только понимали. Таким образом, архидиакон был единственным человеческим существом, с которым Квазимодо сохранял еще сношения. В целом мире для последнего существовало только два предмета, с которыми он соприкасался: Собор Богоматери и Клод Фролло.

Власть архидиакона над звонарем была также безпредельна, как и преданность звонаря архидиакону. По одному знаку Клода Фролло. из одного желания ему угодить, Квазимодо способен был броситься вниз головою с высоты соборной башни. Любопытное явление представляло это существо, обладавшее такою страшною физическою силою, которую оно всю предоставляло в распоряжение другого существа. В этом явлении, безспорно, играло некоторую роль сыновнее чувство, привязанность слуги к господину; но тут, несомненно, сказывалось и обаяние одного ума над другим. Очевидно, жалкая, неудачная, обделенная природою организация звонаря преклонялась перед высшими дарованиями архидиакона и с благоговением взирала на этот глубокий и могучий ум. Наконец, еще сильнее всех остальных мотивов, говорило чувство признательности. Чувство это у Квазимодо доходило до крайних своих пределов и мы, право, затруднились бы приискать для него подходящее сравнение. Ведь лучшие образцы этого чувства следует искать не в людской среде. И так, мы скажем просто, что Квазимодо питал такую привязанность к архидиакону, какой никогда еще собака, лошадь, или слон не питали к своему господину.