Книга четвертая. II. Клодъ Фролло

И точно, Клод Фролло был личность не совсем заурядная.

По происхождению он принадлежал к одному из тех семейств среднего общественного положения, которые на нахальном языке аристократов прошлого столетия безразлично назывались то высшей буржуазией, то мелким дворянством. Семейство это унаследовало от братьев Пакле участок городской земли в улице Тиршап, владельцы которого были вассалами епископа Парижского, и который с 21 домом, стоявшими на нем, был в тринадцатом столетии предметом безконечных тяжб в суде консистории. В качестве владельца этого лена, Клод Фролло был из числа тех сто сорока одного феодалов, которые заявляли притязание на взимание оброков в Париже и его окрестностях, и, как таковой, был занесен в список упомянутых феодалов, хранившийся в церкви монастыря Сенемартен-де-Шан. В этом списке имя Фролло долгое время еще можно было видеть между Танкарвильским отелем, принадлежавшими, maître'у Франсу а-ле-Рецу, и Турским училищем {Как известно, феодальные права этого рода были связаны с известными участками земли, от которых они уже переходила и на личность владельца, или же к учреждению, владевшему данным участком. Поэтому-то отель и училище фигурируют в качестве юридических лиц в том списке, о котором говорити автор. Прим. пер. }.

Клод Фролло с детства предназначался своими родителями к духовному званию. Обучение его грамоте началось с латинского языка; его спозаранку приучали ходить с опущенными в землю глазами и говорить тихим голосом. Еще совсем ребенком отец отдал его в училище Торшю, находившееся в квартале Университета. Тут он вырос, между требником и лексиконом, ведя почти затворническую жизнь.

Характер у него, впрочем, и от природы был задумчивый, серьезный и унылый. Учился он с жаром и легко усваивал то, чему его учили. Во время рекреаций он вел себя тихо, от вакханалий улицы Фуар сторонился, понятия не имел о том, что значит dare alapas и capilos laniare и не принимал никакого участия в тех буйствах 1463 г., которые были занесены в летописи под громким названием "шестой университетской смуты". Он лишь изредка позволял себе дразнить школяров училища Монтегю их плащами с капюшонами, которым они были обязаны своим прозвищем {Училище, основанное Жилем-де-Монтегю, архиепископом Нарбонским, а впоследствии -- Руанским, который за услуги, оказанные Филиппу Прекрасному в борьбе с папой Бонифацием VIII, а также за усердие в процессе темплиеров, был возведен в звание канцлера. Училище Монтегю, основанное в 1314 году, просуществовало вплоть до 1844 г.}, или осмеивать бурсаков училища Дорман за их маковки, выстриженные вплотную, и за их трехцветные кафтаны из зеленого, голубого и фиолетового сукна, azurini coloris et bruni, как сказано в хартии кардинала, основавшого это училище {Кардинал Жан-де-Дорман, бывший канцлером и хранителем печати при королях Иоанне и Карле V, основал в четырнадцатом столетии ту школу, о которой здесь идет речь, и которая оффициально называлась Collège de Beauvais в честь города Бове, епископом которого состоял одно время кардинал. Прим. пер. }.

За то никто прилежнее его не посещал большие и малые курсы в улице Сен-Жан-де-Бове. Когда в школе Сен-Вандржезиль аббат Сен-Пьер-де-Валь входил на кафедру, чтоб начать свою лекцию канонического права, первое лицо, которое бросалось ему в глаза, было лицо Клода Фролло: приткнувшись к одной из колонн насупротив кафедры и пожевывая свое перо, юноша, вооруженный своей роговой чернильницей, записывал лекцию у себя на колене, прикрытом истертым сукном, а зимою согревал дыханием окоченевшие пальцы. А кто рано утром по понедельникам, весь запыхавшись, прибегал первым к дверям школы Шеф-Сен-Дени на лекции мессира Миль-Дилье, доктора прав, читавшого о декреталиях? {Декреталиями, как известно, назывались собрания писем, в которых папы первых веков разъясняли различные вопросы, предлагавшиеся им как епископами, так и частными лицами. Из этих постепенных разъяснений, исходивших из такого авторитетного источника, как папская власть, образовалось нечто в роде свода постановлений по каноническому праву. Первый сборник этого рода был составлен еще в VI столетии. Наибольшею известностью и авторитетом пользовались декреталии Грациана, изданные в XII столетии; впоследствии к этому, так сказать, классическому сборнику было добавлено еще несколько томов, составленных в различные времена, по распоряжению пап. Прим. пер. } -- Все тот же Клод Фролло. Таким образом, шестнадцати лет от роду молодой школяр в мистическом богословии мог бы потягаться с любым из духовных писателей, в каноническом богословии -- с любым из прелатов, заседавших на соборах, а в схоластическом богословии -- с любым из докторов Сорбоны.

Осилив богословие, он набросился на декреталии. От Maître des Sentences он перешел к Капитуляриям Карла Великого; в ненасытной своей жажде знания он поглощал один за другим все сборники декреталий, от сборника Феодора, епископа Гиспальского, и до сборника Бушара, епископа Вормского, от декреталий, изданных Ивом, епископом Шартрским, и до декреталий Грациана, появившихся вслед за Капитуляриями Карла Великого. Потом он принялся за сборник Григория IX, а от него перешел к посланию super specula Гонория III. Таким образом, для него мало-по-малу выяснился вполне тот долгий и смутный период, в течении которого гражданское и каноническое право, в борьбе между собою, вырабатывались из хаоса средних веков; он стал, так сказать, своим человеком среди этого периода, который начинается епископом Феодором в 618 г. и заканчивается папою Григорием в 1227 г.

Покончив с декреталиями, он принялся за медицину и за так называемые свободные искусства. Он изучил науку о целебных травах и о мазях; он ознакомился с искусством лечить лихорадки, врачевать ушибы, раны и нарывы. Сам Жак д'Эпар не задумался бы дать ему степень доктора медицины; сам Ришар Геллен признал бы его достойным степени доктора хирургии. Одновременно с этим он проходил все степени, установленные для изящной словесности, и последовательно выдерживал испытания на лиценциата, на магистра и на доктора словесности. Он изучил языки и проник в то тройное святилище латинской, греческой и еврейской премудрости, куда мало кто заглядывал в те времена. Его снедало какое-то лихорадочное стремление приобретать и накоплять познания. Восемнадцати лет от роду он уже одолел все четыре факультета. Молодому человеку казалось, что жизнь имеет одну только цель -- знание.

Около этого-то времени необычайно жаркое лето 1466 г. породило ту страшную чуму, от которой в Париже и его окрестностях умерло до сорока тысяч человек, в том числе, как выражается Жан де-Труа, "и maître Арну, королевский астролог и муж весьма добродетельный, мудрый и приятный в обращении". В Университетском квартале разнесся слух, что зараза с особенной силою свирепствует в улице Тиршан. В этой улице, посреди своего ленного участка, проживали родители Клода. Школяр в тревоге побежал узнать, что делается в родительском доме. Когда он вошел в этот дом -- ни отца, ни матери его уже не было в живых: они умерли накануне. В колыбели плакал, всеми покинутый, грудной ребенок, братишка Клода. Этот ребенок был все, что оставалось Клоду от родной семьи. Молодой человек взял его на руки и унес к себе, погруженный в глубокую думу. До сих пор он жил только в науке; теперь он начинал жить в действительной жизни.

Катастрофа эта произвела перелом в существовании Клода Фролло. Оставив его сиротою и сделав его главою семейства в девятнадцать лет, она грубо встряхнула его и заставила вернуться от школьных мечтаний в мир реальных интересов. В нем заговорило чувство жалости и перешло в страстную привязаность к этому ребенку, его брату; для юноши, любившого до сих пор только свои книги, эта человеческая привязанность была чем-то необычайно сладостным в самой новизне и непривычности своей.

Росла эта любовь не по дням, а по часам; она овладевала непочатой душою Клода Фролло со всею силою первой любви. Разлученный еще в детстве с родителями, которых он едва знал, он жил как бы замуравленный в мире своих книг; он прежде всего жаждал учиться и познавать; все внимание его было исключительно сосредоточено до сих пор на развитии собственного ума, кругозор которого он расширял наукою, и собственного воображения, которое он питал произведениями изящной словесности. За всеми этими занятиями бедному школяру не было времени почувствовать, что у него, кроме ума и воображения, есть еще сердце, тоже требующее своей пищи. Этот маленький, осиротевший братишка, свалившийся ему на руки как бы с неба, сделал его сразу другим человеком. Он понял, что в мире существует еще нечто, кроме умозрений Сорбоны и стихов Гомера; что человеку нужны привязаности; что жизнь без нежности и любви походит на колеса мертвого механизма, вращающияся со скрипом и терзающия все то, что между них попадает. Только, будучи еще в том возрасте, когда одни иллюзии лишь сменяются другими, он вообразил себе, что кровные, родственные привязанности -- единственные, необходимые для человека, и что любви к маленькому брату совершенно достаточно, чтобы наполнить существование.

И так, он отдался своей любви к маленькому Жегану со всей той страстью, какая была свойственна его натуре, глубокой, пламенной и сосредоточенной даже в эти годы ранней молодости. Он весь преисполнялся умилением при взгляде на это слабое, красивое маленькое созданье, с розовыми щечками и светлыми кудрями, на этого сироту, единственной опорою которого был другой, такой же сирота. Верный своим привычкам мыслителя, он и тут погружался в глубокую думу, предметом которой был Жеган, но только каким безконечным состраданием и нежностью были согреты эти размышления! Он заботился о Жегане как о чем-то, крайне хрупком и требовавшим самого бережного обращения. Он был для этого ребенка больше, чем братом: он сделался для него матерью.

Мать Жегана умерла, не успев еще отнять его от груди. Клод приискал для него кормилицу. Кроме Тиршапского лена, он унаследовал от отца другой участок, Мулен, состоявший из холма с мельницей и находившийся недалеко от Бисетра. На этом участке жил мельник с женою, а у этой последней был здоровый, краснощокий ребенок, которого она кормила грудью. Это было недалеко от Университета. Клод сам отнес к мельничихе своего маленького Жегана.

С этих пор, чувствуя, что на нем лежит ноша, которую oui. должен нести, он стал смотреть на жизнь крайне серьезно. Мысль о маленьком брате сделалась не только его отдохновением, но и целью его ученых занятий. Он решил посвятить себя всего этому ребенку, за которого он должен был отвечать перед Богом; в сердце своем он дал обет не иметь собственной своей семьи, и не знать иных радостей, кроме счастья и благоденствия брата. Это еще более утвердило его в намерении поступить в духовное звание. Высокия его нравственные качества, ученость, общественное его положение, как непосредственного вассала епископа, -- все это широко раскрывало перед ним двери ко всевозможным отличиям духовной карьеры. Двадцати лет от роду, на основании специального разрешения, полученного от папы, он был возведен в священнический сан и назначен, в качестве младшого капелана, в тот придел Собора Богоматери, где обедня служится в наиболее поздний час и который поэтому называется altare pigrorum {"Алтарь лентяев". Прим. пер. }.

Туг он более, чем когда либо, погрузился в свои книги, от которых отрывался лишь на какой нибудь час, чтоб сбегать на мельницу проведать братишку. Эта примерная жизнь, соединявшаяся в такие молодые годы с ученостью, сделала его предметом всеобщого удивления в монастыре, где помещается соборный причт. Из монастыря его слава, как ученого, проникла и в народ, но тут к ней примешалась, как то сплошь и рядом бывало в те времена, репутация колдовства.

В то воскресенье Фоминой недели, с которого мы начали настоящую главу, Клод Фролло возвращался к себе, отслужив "обедню лентяев" в отведенном для них приделе, который помещался у двери, ведущей на хоры, близ образа Богоматери, -- как вдруг его внимание было привлечено группою старух, крикливо переговаривавшихся между собою вокруг кровати подкидышей.

Он подошел к несчастному маленькому созданию, встреченному с такою ненавистью и такими угрозами. Критическое положение маленького уродца, его безпомощность, мысль о брате, внезапно мелькнувшая в его уме, фантастическое представление о том, что стоит ему, Клоду Фролло, умереть, и дорогой его маленький Жеган тоже, быть может, очутится на голых досках кровати подкидышей,-- все это разом нахлынуло в его душу; чувство безконечной жалости проснулось в нем и он унес ребенка.

Когда он вынул подкидыша из мешка, оказалось, что существо это, точно, до крайности уродливое. У бедняги левый глаз был закрыт бородавкой, голова уходила в плечи, позвоночный столб выгибался дугой, грудная кость выпячивалась вперед, ноги были искривлены. Но он, повидимому, обладал большою живучестью, и хотя не было возможности разобрать, на каком языке он лепечет, крик его свидетельствовал о крепком, здоровом телосложении. Безобразие ребенка только усилило сострадание Клода; он дал в сердце своем обет воспитать его ради любви к своему брату, для того чтобы в будущем, каковы бы ни были прегрешения Жегана, ему зачлось это благодеяние, оказанное во имя его. Он, так сказать, помещал капитал милосердия за счет Жегана и заботился припасти ему заранее побольше добрых дел на тот случай, если бы у мальчугана современем оказался недостаток в этой монете, -- единственной, которая принимается к уплате в раю.

Он окрестил своего приемыша и назвал его Квазимодо, быть может, в память того дня, когда он его нашел, или же, быть может, потому, что желал этим именем выразить до какой степени бедное маленькое созданье неполно и представляет лишь набросок человека. Действительно. Квазимодо, кривой, горбатый, колченогий, мог считаться, лишь подобием человеческого существа {Латинское выражение quasi modo означает "подобно",. как-бы". Фомино воскресенье называется по-французски Quasimodo потому, что католическая обедня в этот день начинается пеньем стиха: Quasi modo geniti infantes, т. e.. подобно новорожденным младенцам".}.