Книга четвертая. I. Добрыя души

Лет за шестнадцать до событий, описываемых в настоящей истории, ясным воскресным утром на Фоминой неделе, в Соборе Богоматери, после поздней обедни, случилось происшествие: маленькое живое существо было кем-то положено на деревянную кровать, вделанную наглухо в пол паперти, налево от того колоссального изображения св. Христофора, на которое коленопреклоненная статуя рыцаря, мессира Антуана Деззссара, взирала с 1413 г. вплоть до того времени, когда умные люди порешили убрать с глаз долой как святого, так и благочестивого рыцаря. На эту кровать обыкновенно клали подкидышей, взывая таким образом к общественной благотворительности, и отсюда всякий, кто пожелает, мог брать их себе на воспитание. Перед кроватью стоял медный таз, куда бросали подаяния.

Живое существо, валявшееся на голых досках этой кровати в Фомино воскресенье 1467 г., повидимому в высшей степени возбуждало любопытство довольно большой кучки народа, столпившейся вокруг кровати. В кучке этой преобладающим элементом являлся прекрасный пол, представительницами которого были почти исключительно старухи.

Четыре старухи, стоявшия у самой кровати и низко наклонившияся над нею, в особенности обращали на себя внимание своими серыми платьями монашеского покроя, указывавшими, что они принадлежат к какой нибудь благочестивой конгрегации. Я не вижу причин, почему бы не передать потомству имена этих четырех почтенных особ. Звали их: Агнеса Ла-Герм, Жегана де-Ла-Тарм, Генриета Ла-Тольтьер и Гошер Ла-Виолет; все четыре были вдовы, состояли монахинями в обители, основанной Этьеном Годри, и отлучились из монастыря с разрешения своей настоятельницы сообразно с уставом Пьера д'Альви, для слушанья проповеди в соборе {Женский монастырь, обитательницы которого, но имени его основателя, назывались в народе "годриетками" (haudriettes), возник при следующих обстоятельствах: секретарь Людовика IX, Этьен Годри, последовав за королем в крестовый поход, долгое время пропадал без вести; думали, что он погиб в Палестине, и жена его, считая себя вдовою, постриглась в монахини. По прошествии нескольких лет, Годри вернулся на родину и захотел вернуть к себе жену; для этого нужно было, чтобы последняя получила от папы разрешение от своих монашеских обетов, а такое разрешение папа согласился дать не иначе, как под условием, чтобы Годри основал монастырь для двенадцати беднейших монахинь и обезпечил существование этого монастыря соответствующим вкладом. Прим. перев. }.

Но если достойные годриетки на этот раз и соблюдали устав Пьера д'Альви, то они, с другой стороны, преисправнейшим образом нарушали то правило Мишеля де-Браша и кардинала Пизского, которое там безчеловечно вменяло им в обязанность молчание.

-- Что это такое, сестра? говорила Агнеса Гошер, разсматривая маленькое создание, которое пищало и корчилось на деревянной кровати, испуганное множеством устремленных на него взглядов.

-- Вон оно, каких ноньче ребят женщины стали рожать! говорила Жегана.-- Ох! не к добру это, помянете мое слово!

-- Я в ребятах толку не знаю, продолжала Агнеса, -- а только сдается мне, что на этого и глядеть-то грех.

-- Да это совсем и не ребенок, Агнеса.

-- Это выкидышь обезьяны, заметила Гошера.

-- Это, должно полагать, какое-то чудесное знамение, вставила свое слово Генриета Ла-Гольтьер.

-- В таком случае, отозвалась Агнеса, это будет по счету уже третье знамение за нынешний месяц; ведь еще нет недели, как чудотворная икона Пресвятой Девы в Обервилье покарала пересмешника, издевавшагося над пилигриммами, что пришли поклониться иконе.

-- Да это сущее страшилище! воскликнула Жегана.-- Эдаких подкидышей я отродясь не видывала.

-- И орёт же он, проклятый, -- хоть, кого оглушит! продолжала Гошера.-- Замолчишь-ли ты, рёва!

-- И как подумаешь, что это монсиньор архиепископ Реймский такой подарок препроводил монсиньору архиепископу Парижскому! всплеснула руками Гошера.

-- Да это просто зверь какой-то, животное, заметила Агнеса Ла-Герм,-- может, ублюдок жида и свиньи, -- ну, словом, такое отродье, что тут христианским духом и не пахнет. Всего лучше было выбросить его в огонь или в воду.

-- И неужто, проговорила Ла-Гольтьер, найдется человек, у которого хватит духу взять это чудовище на воспитание!

-- Ах, Боже мой! воскликнула Агнеса,-- не завидую я кормилицам приюта для подкидышей, что стоит в самом конце переулка, на берегу, возле дворца архиепископа! Каково им будет, если им отдадут этого ребенка на вскормление?

-- Да я скорее согласилась бы приложить к груди вампира.

-- Ах вы святая простота, Ла-Герм! разсмеялась Жегана.-- Разве вы не видите, сестра моя, что этому чудовищу, по меньшей мере, четыре года и что ему не грудь ваша нужна, а кусок мяса.

И точно, маленькое чудовище -- (мы и сами затруднились бы назвать его иначе) -- было уже не новорожденным младенцем. Оно изображало из себя какой-то угловатый и подвижный комок мяса, заключенный в холщевой мешок, который был помечен вензелем мессира Гильома Шартье,-- тогдашнего архиепископа Парижского. Из мешка выглядывала одна только голова, представлявшая нечто весьма уродливое; в ней только и можно было разглядеть, что лес рыжих волос, один глаз и рот с зубами. Глаз плакал, рот кричал, а зубы, повидимому, так и порывались что нибудь укусить. Существо это билось и металось в обхватывавшем его мешке, к великому изумлению постоянно возраставшей толпы прохожих, которые обступали кровать.

В числе других остановилась мимоходом и госпожа Алоиза Гондлорье, знатная и богатая дама, которая вела за руку прехорошенькую девочку лет шести и влачила за собою длинное покрывало, ниспадавшее с золотого рога её головного убора. Она постояла с минуту, разсматривая несчастное создание, между тем как дочка её, прелестная Флер-де-Ли, разбирала по складам, водя пальчиком по ярлыку, раз навсегда прикрепленному к кровати, надпись, гласившую: "Найденыши".

-- Странно! проговорила знатная дама, брезгливо отворачиваясь, -- до сих пор я думала, что на эту кровать кладут только детей!

И, повернувшись спиною к уродцу, она бросила в таз с подаяниями серебряный флорин, который своеобразно зазвенел, упав между медными монетами, при чем бедные старушки обители Этьена Годри даже глаза вытаращили.

Минуту спустя, на паперти показался королевский протонотариус, степенный и ученый Робер Мистриколь. С одной стороны у него из под мышки выглядывал молитвенник, а по другую сторону, опираясь на его руку, шла супруга его, в девицах Гильомета Ла-Мересс; таким образом, оба его регулятора, и духовный, и мирской, находились при нем.

-- "Найденыш"! проговорил он, разсмотрев предмет, на котором было сосредоточено внимание толпы.-- Должно полагать, что его нашли не иначе, как на берегах реки Флегетона.

-- У него один только глаз виден, заметила госпожа Гильомета.-- На другом глазу бородавка.

-- Эта не бородавка, возразил maître Робер Мистриколь; это яйцо, содержащее в себе другого демона, совершенно подобного этому, а у того демона есть опять маленькое яйцо, в котором содержится третий демон, и так далее.

-- А ты это каким же образом знаешь? спросила Гильомета ЛаМересс.

-- Да уж знаю доподлинно, отвечал протонотариус.

-- Господин протонотариус, обратилась к нему Гошера, что, по вашему, означает появление этого мнимого найденыша?

-- Оно означает, что нам предстоят величайшия бедствия, отвечал Мистриколь.

-- Ах, ты Господи! воскликнула одна старуха в толпе: -- то-то, еще в прошлом году была моровая язва, а ноньче, вон говорят, англичане собираются высадиться в Гарфлё.

-- Чего доброго, заметила другая, из-за этого урода королева побоится приехать в Париж в сентябре месяце, а торговля и без того уже идет плохо.

-- По мне, воскликнула Жегана де-ла-Тарм, для парижского простонародья лучше бы было, еслиб этого маленького колдуна положили за место кровати на костер.

-- Да хорошенько бы подожгли этот костер! добавила первая старуха.

-- Оно, точно, было бы безопаснее, согласился Мистриколь.

Один молодой священник в течении нескольких минуть уже прислушивался к разсуждениям годриеток и к изречениям протонотариуса. Лицо этого молодого человека, с широким лбом и глубоким взглядом, дышало строгим и задумчивым выражением. Он молча раздвинул толпу, посмотрел на маленького колдуна и протянул над ним руку.

Поспел он как-раз в пору, потому что все эти старые ханжи уже начинали лакомо облизываться при мысли о костре.

-- Я беру этого ребенка к себе, проговорил священник.

Он завернул его в свою рясу и ушел. Все присутствующие проводили его изумленными и испуганными взглядами. Минуту спустя, он скрылся в Красных Вратах, которые в то время служили сообщением между церковью и монастырем, где жило соборное духовенство.

Когда первая минута изумления прошла, Жегана де-Ла-Тарм наклонилась к уху Генриеты Ла-Гольтьер.

-- Я говорила вам, сестра, прошептала она, что этот молодой патер, Клод Фролло, колдун.