Книга третья. II. Парижъ съ высоты птичьяго полета (часть 2)

С высоты соборных башен Сен-Польский отель, хотя и заслоненный на половину четырьмя большими зданиями набережной, о которых было говорено выше, все-таки представлял весьма замечательное зрелище. Не взирая на длинные галлереи со стеклами и колоннами, соединявшия боковые здания с главным корпусом, глаз без труда мог отличить те три отеля, которыми Карл V увеличил свой дворец; то были: отель Пёти-Мюск, по кровле которого бежала решетка, сделанная точно из кружев, бывший отель Сен-Морского аббата, имевший все признаки укрепленного места: массивную башню, бойницы, амбразуры, бастионы, и сохранивший на своих воротах саксонского стиля герб аббата, помещавшийся между двух выемок подъемного моста; наконец, третье здание, присоединенное ко дворцу, было -- отель графа д'Этамп, башня которого, с своей разрушенной верхушкой, обрисовывалась на небе своими зазубринами, напоминавшими петушиный гребень. Там и сям виднелась группа из нескольких дубов, казавшаяся издали огромным точном цветной капусты; лебеди резво плавали в прозрачных водах бассейнов, рябивших переливами света и теней; то там, то здесь выглядывал живописный уголок какого нибудь внутреннего двора; зверинец для львов, с низкими сводами своих дверей и окон, с короткими саксонскими колоннами, поддерживавшими эти своды, с своими железными решетками и с неумолкающим ревом, оглашавшим его, был виден как на ладони. Над всем этим возвышался чешуйчатый шпиль часовни Ave Maria; влево примостилось здание, в котором жил прево Парижа и по четырем сторонам которого стояли четыре стройные башенки.

Наконец, посреди всех этих зданий и садов, в самой глубине, виднелся тот главный корпус, который собственно и составлял отель Сен-Поль. Фасады этого главного корпуса поражали разнообразием и богатством тех украшений, которые последовательно изменяли их первоначальный вид со времен Карла V; в течении двух веков фантазия архитекторов давала себе полный простор над этими стенами, покрывая их самыми причудливыми орнаментами и пристройками; над куполами часовен и над остроконечными кровлями галлерей вертелось по прихоти ветра множество флюгеров: сбоку к зданию примыкали две высокие башни, с коническою кровлею, окруженною у основания зубчатым карнизом, что придавало ей вид остроконечной шляпы с загнутыми вверх краями.

Правый берег обрисовывался вообще с высоты соборных башен в виде амфитеатра дворцов, уходившого, постепенно возвышаясь, к далекому горизонту; в одном месте эти сплошные ряды крыш прерывались как бы глубоким рвом; ров этот был нечто иное, как улица Сен-Антуан. За нею взгляд прежде всего останавливался на Ангулемском отеле, обширном сооружении, носившем на себе отпечаток различных эпох, в которые оно постепенно возводилось. Некоторые части его были еще совсем новые и выделялись своею белизною на темном фоне остальной массы также резко, как красные заплаты на синей одежде. Кровля этого нового дворца была очень высокая и чрезвычайно заостренной формы; по ней бежало множество водосточных труб, украшенных резными фигурами, а сама она была выложена свинцовыми полосами, по которым извивались причудливыми арабесками сверкающия инкрустация из золоченой меди. Эта оригинальная росписная кровля производила очень изящное впечатление среди темных развалин старого здания, широкие башни которого, успевшия от ветхости принять выпуклую форму бочек, оседали под собственной тяжестью и покрывались трещинами, раздиравшими их сверху до низу. Ни в Шамборе, ни в Альгамбре нельзя было найти ничего более волшебного, воздушного и обаятельного, как этот лес шпилей, маленьких колоколен, печных труб, флюгеров, спиралей, винтов, сквозных фонариков, ажурные узоры которых казались выбитыми одним ударом, и веретенообразных башенок, из которых каждая имела свои особенности формы, размеров и расположения. Казалось, вы имеете пред собою каменную шахматную доску громадной величины, уставленную полным комплектом своих фигур.

Направо от Турнель, этого пучка огромных башен, чернильно-черного цвета, врезавшихся одна в другую и обмотанных, так сказать, рвом, окружавшим их со всех сторон, виднелась другая твердыня, в которой бойниц было больше, чем окон, и подъемный мост которой всегда стоял вертикально. То была Бастилия. Между зубцов её стены, высовывались какие-то клювы, которые издали можно было принять за отверстия водосточных труб: то были пушки.

Как раз под защитою этих пушек, у подножия грозного здания, виднелись ворота Сен-Антуан, стиснутые между двух башен.

За пучком башен Турнель и вплоть до стены Карла V разстилался богатый ковер королевских садов и парков, попеременно то зеленевший лужайками, то пестревший цветниками: посреди этого лабиринта деревьев и дорожек глаз легко мог отличить знаменитый сад "Дедал", подаренный Людовиком XI придворному медику Куактье. Обсерватория доктора возвышалась над окружающими группами деревьев, точно толстая, одинокая колонна, увенчанная, вместо капители, небольшим домиком. В этой обсерватории совершались самые грозные таинства астрологии.

В настоящее время местность эта занята Королевской площадью.

Как мы уже сказали, этот квартал дворцов, о котором мы пытались дать некоторое понятие читателю, хотя успели указать лишь на некоторые, наиболее выдающиеся его пункты, -- занимал угол, образуемый на востоке оградою Карла V и рекою. Центр Города был занят домами, более плебейского характера. В этом месте находились все три моста, связывавшие Cité с правым берегом, а около мостов дома простых обывателей выростают раньше, нежели дворцы. Эта куча обывательских домов, жавшихся друг к другу, точно ячейки в пчелиных сотах, не лишена была своеобразной красоты. Кровли столичного города имеют нечто общее с волнами на море: те и другия производят внушающее впечатление своим безчисленным множеством. Среди этой массы домов, улицы, скрещивавшияся между собою в безпорядке, описывали разные затейливые фигуры; вокруг рынка они расходились на подобие звезды. Улицы Сен-Дени и Сен-Мартен, с своими безчисленными разветвлениями, поднимались в гору рядом и походили на два дерева, ветви которых перепутались. Далее виднелись извилистые линии, тянувшияся через всю эту местность; то были улицы Ла-Платрери, Ла-Верери, Ла Тиксерандри и пр., и пр. Сквозь неподвижные волны этого моря крыш местами прорезались здания более монументального характера. Так, у самого входа на мост Менял, за которым клубилась Сена под колесами мельниц, работавших у Мельничьего моста, виднелось здание Шатле. То была уже не римская башня, как во времена Юлиана Отступника, а феодальная башня XIII столетия, сложенная из такого твердого камня, что кирка в три часа работы едва успевала пробить в нем углубление, в которое вкладывался человеческий кулак. Далее высилась великолепная квадратная колокольня церкви Сен-Жак-ла-Бушри; углы этой колокольня исчезали под изваяниями, которыми они были украшены, и, не взирая на то, что в пятнадцатом столетии она не была еще достроена, на нее и в ту пору уже нельзя было смотреть без восхищения. (Колокольне тогда еще недоставало четырех чудовищ на углах её кровли, которые и в наши дни производят на зрителя впечатление четырех сфинксов, предлагающих новому Парижу разгадать загадку старого Парижа. Эти чудовища были посажены на крышу лишь в 1526 г., и скульптор Ро, исполнивший эту работу, получил за свои труды двадцать франков). На площади Гревы, о которой мы уже дали некоторое понятие писателю, красовался Дом с Колоннами. Далее зритель мог любоваться церковью Сен-Жерве, которую впоследствии испортили пристроив к ней портал в "изящном вкусе"; церковью Сен-Мери, старые готические формы которой еще близко подходили к романскому стилю; церковью Св. Иоанна, дивный шпиль которой вошел в пословицу; словом, не перечесть всех зданий, которые не считали для себя зазорным затеряться со всеми своими чудесами среди этого хаоса темных, узких и глубоких улиц. Прибавьте к этому каменные резные кресты, попадавшиеся еще в большем изобилии на перекрестках, чем виселицы, кладбище "Невинных Душ", художественно задуманная ограда которого виднелась вдали, позорный столб главного рынка, вершина которого выглядывала между двух печных труб улицы Косонри, виселицу на перекрестке Круа-дю-Трагуар, вечно кишевшем народом, круглые магазины хлебного рынка, остатки стены Филиппа-Огюста, видневшиеся там и сям среди обступавших их домов, с своими башнями, исчезавшими под плющем и своими разваливающимися воротами и стенами; прибавьте набережную с её лавками и бойнями, залитыми кровью, Сену, запруженную судами от Сенной пристани и до Фор-л'Эвека,-- и вы будете иметь смутное понятие о той картине, которую представляла в 1482 г. трапеция, занимавшая середину квартала правого берега.

И так, одна часть Города была занята дворцами, другая -- домами простых обывателей; третью часть этого квартала составлял длинный ряд аббатств, окаймляющий Город почти на всем его протяжении с востока на запад, и образовавший, несколько отступя от линий укреплений, замыкавших Париж, вторую внутреннюю ограду из монастырей и церквей. Так, рядом с Турпельским парком, между улицей Сен-Антуан и старой улицей Тампль, находилось аббатство Св. Екатерины, с своим громадным садом, простиравшимся до самой городской стены. Между старой и новой улицей Тампль лежало аббатство того же имени, угрюмая группа высоких башен, одиноко возвышавшихся среди обширного пространства, обведенного зубчатою стеною. Между новой улицей Тампля и улицей Сен-Мартен тонуло в своих садах Сен-Мартенское аббатство; его великолепная церковь, укрепленная на подобие цитадели, башни, которыми она была опоясана, и колокольни, увенчивавшия его словно тиарою.-- все это могло сравняться по красоте и по грандиозному характеру разве только с аббатством Сен-Жермен-де-Пре. Между улицами Сен-Мартен а Сен-Дени расположен был монастырь св. Троицы. Наконец, между удицами Сен-Дени и Монторгёль виднелся монастырь "Божьих Девственниц". Рядом можно было видеть сгнившие кровли и немощеную площадь Двора Чудес. То был единственный пункт, в котором цепь монастырей прерывалась.

Наконец, четвертым подразделением Города, которое само собою обозначалось среди массы кровель правого берега и занимало западный угол, образуемый городской стеною и Сеной в нижней части её течения, была другая группа дворцов и отелей, скучившихся у подножия Дувра. Старый Лувр Филиппа-Огюста,-- это здание с дурно соразмеренными частями, вокруг главной, массивной башни которого располагались двадцать три другие башни, не считая маленьких башенок, казалось как бы вставленных в раму из готических кровель, принадлежавших к Алансонскому отелю и к малому Бурбонскому дворцу. Эти башни производили впечатление какого-то гигантского чудовища, сторожившого город с своими двадцатью четырьмя, гордо выпрямленными, головами и своими уродливыми хребтами, покрытыми свинцовою броней или чешуями из черепиц, и отливавшими металлическим блеском. Таков был Луврский дворец, так поразительно замыкавший очертания Города с западной стороны.

И так, Город в XV столетии представлялся в следующем виде: громадная куча обыкновенных обывательских домов, то, что римляне называли insula, а по бокам этой кучи, справа и слева, две группы дворцов, увенчанные с одной стороны Лувром, а с другой стороны Турнельскими башнями; с северной стороны вся эта масса зданий охватывалась поясом монастырей и садов, при чем все эти подробности представлялись взору слитыми в одно целое. Над этими безчисленными зданиями черепичные и шиферные кровли высились одна за другою, описывая самые разнообразные ломанные лиши; колокольни сорока двух церквей стояли татуированные, гофрированные, узорчатые сверху до низу. Между зданиями изгибались мириады улиц, -- и все это, вместе взятое, окаймлялось с одной стороны высокою стеною с четвероугольными башнями -- (башни университетской стены были круглые) -- а с другой стороны -- Сеною.

За городской стеною, у самых ворот, виднелось несколько предместий, но предместья эти были не так многочисленны, как со стороны Университета, и дальше отстояли друг от друга. Так, за Бастилиею десятка два лачуг было скучено вокруг странных изваяний, украшавших перекресток Круа-Фобен, и возле откосов монастырской ограды Сен-Антуан де-Шан. Далее, затерянное среда пашен, виднелось предместье Попенкур; еще далее -- Ла Куртиль, веселая деревушка, изобиловавшая кабаками; местечко Сен-Лорен с церковью колокольня которой, если смотреть на нее издали, сливалась с остроконечными башнями Сен-Мартенских ворот; предместье Сен-Дени с обширными, садом, принадлежавшим Сен-Ладрским монахам {Saint-Ladre есть искажение слова Saint-Lazare. Орден св. Лазаря, или, как его называли в простонародии, св. Ладра, был основан во время крестовых походов в Иерусалиме. Это была полувоинственная, полублаготворительная конгрегация, специальным назначением которой было -- ухаживать за прокаженными. Отсюда и самое слово лазарет, которое в начале применялось только к тем госпиталям, где лечили прокаженных. Орден этот, когда-то очень могущественный, теряет свое значение по мере того, как ослабевает проказа, занесенная в Европу крестоносцами. Прим. пер. }.

За Монмартрскими воротами находилось предместье Гранд-Бательер, опоясанное белыми стенами, а за ним обрисовывался своими меловыми склонами Монмартр, на котором в то время церквей было почти столько же, сколько и мельниц, и который теперь сохранил одни только мельницы, потому что общество в наши дни требует лишь хлеба для тела. Наконец, за Лувром врезалось в окружающие луга предместье Сента-Оноре, уже весьма значительное в то время, зеленела Малая Бретань и разстилался Свиной Рынок, посреди которого стояла отвратительная круглая печь, в которой варили заживо фальшивых монетчиков. Между Куртилем и Сен-Лораном возвышался, среди пустынной поляны, холм, увенчанный каким-то странным зданием, которое походило издали на полуразрушенную колонаду, стоящую на обвалившемся цоколе; но то был не Пантеон, не храм Юпитера Олимпийского: здание это было -- Монфоконская виселица.

Если наш перечень такой массы зданий, при всем нашем старании сделать его кратким, не уничтожил в уме читателя цельность общого представления о старом Париже, мы вернемся к этой общей картине и дорисуем ее в немногих словах. И так, в центре всего находился остров Cité, формою своею похожий на громадную черепаху и выпускавший на оба берега из под серой брони своих кровель пять мостов, которые, с своими чешуями из черепиц, казались лапами этого чудовищного животного. На левом берегу поместилась трапеция Университетского квартала, который представлял из себя одну сплошную, плотную, однородную массу с ощетинившеюся поверхностью; на правом берегу обширным полукругом располагался Город, в котором здание имели гораздо более смешанный харак-тер и чаще прерывались садами. Все эти три массы -- Cité, Университет и Город -- были исполосованы жилками безчисленных улиц. А между ними извивалась Сепа, "кормилица Сена", как ее называет патер Дю-Брёль, загроможденная островами, мостами и барками. Вокруг города разстилалась громадная равнина, по которой, точно закаты, были разбросаны сады, пашни и огороды, и мелькали красивые деревушки: налево Исси, Вапв, Вожирар, Монруж, Жентильи с своими двумя башнями, из которых одна была круглая, а другая четвероугольная, и т. д.; направо виднелось десятка два других селений, от Контлана и до Виль-Л'Эвека. На самом горизонте тянулась линия холмов, описывавших круг, точно ограда, окаймляющая бассейн. Наконец, вдали, на востоке, виднелся Венсенский замок, с своими семью четырехугольными башнями, на юге -- Бисетр с своими остроконечными башенками, на севере -- Сен-Дени с своим шпилем, на западе -- Сен-Клу с своим замком. Таков был Париж, которым могли любоваться с высоты Собора Богоматери вороны, жившия в 1482 г.

А между тем про этот самый город Вольтер сказал, что "в нем до Людовика XII

было только четыре красивых памятника": Сорбона, Баль-де-Граф, новый Лувр и еще какой-то четвертый, которого не упомню,-- чуть ли не Люксенбургский дворец. По счастью, это не помешало Вольтеру написать Кандида и не умаляет его значения, как человека, владевшого тайною демонического смеха, как ни один смертный, за всю многовековую жизнь человечества. Это только доказывает, что человек может быть великим гением и ничего не смыслить в известном искусстве, не входящем в круг его обычных занятий. Ведь воображал же Мольер, что делает большую честь Рафаэлю и Микель-Анджело, говоря, что они были Миньярами своего века {Миньяр -- французский живописец XVII столетия, которому Людовик XIV поручил росписать некоторые комнаты в нижнем этаже Тюльерийского дворца. Впоследствии он был избран членом академии и сделался её ректором. Прим. пер. }.

Но возвратимся к Парижу XV столетия.

Париж в то время был не только красивым городом, но и городом однородным во всех своих частях. Он был создан зодчеством и историей средних веков, являлся каменною хроникой создавшей его эпохи. В памятниках его замечались только два наслоения -- романское и готическое, так как римское наслоение исчезло давно; единственное исключение составляли только Термы Юлиана, в которых римское зодчество еще пробивалось сквозь толстую кору средних веков. Что-же касается кельтического наслоения, то следов его нельзя было отыскать, даже в земле, когда рыли колодцы.

Впоследствии, когда эпоха возрождения нарушила это строгое и, в тоже время, разнообразное единство, внеся в него ослепительную роскошь своих фантазий и своих систем, свои странные сочетания романских круглых сводов, греческих колонн и готических форм, свою нежную и идеальную скульптуру, свое пристрастие к арабескам и листьям, свое архитектурное язычество, современное Лютеру,-- Париж стал, быть может, еще прекраснее, но он утратил ту полную гармоничность, которою он равно пленял и взоры, и мысль. К тому же, этот дивный момент в развитии зодчества продолжался не долго: реставрация не умела быть безпристрастной; она не довольствовалась тем, что сооружала новое,-- она захотела ломать старое. Правда и то, что ей нужно было очистить себе свободное место. А потому готический Париж оставался во всей полноте своей красы лишь одно мгновение. Едва успели достроить церковь Сен-Жак Ла-Бушри, как уже принялись разрушать старый Лувр.

С тех пор громадный город с каждым днем утрачивал свой прежний вид. Готический Париж, под которым исчезал романский Париж, исчез в свою очередь. Но можем ли мы сказать, какой Париж заменил его?

Мы имеем Париж Екатерины Медичи в Тюльери; Париж Генриха II в ратуше: как то, так и другое здание задуманы с большим вкусом. Затем, мы имеем Париж Генриха IV на Королевской площади: ряд кирпичных фасадов с углами, выложенными из камня, и с шиферными кровлями,-- дома трехцветные; Париж Людовика XIII в церкви Валь-де-Граф: сооружение приплюснутое и приземистое, своды в форме корзинных ручек, колонны какия-то пузатые, купол выгибающийся, точно горб; Париж Людовика XIV в доме Инвалидов: здание обширное, богатое, раззолоченое и холодное; Париж Людовика в XV церкви св. Сульниция: завитки, банты, облака, какие-то вермишели и пучки цикория,-- и все это каменное. Париж Людовика XVI в Пантеоне: плохая копия с собора св. Петра в Риме (здание к тому же осело как-то неуклюже, что отнюдь не способствовало исправлению его очертаний): Париж республики в Медицинской школе: довольно убогая помесь греческого и римского стиля, на столько же похожая на Колизей или Парфенон, на сколько конституция Ш года походит на законы Миноса; в архитектуре этот стиль называется "Мессидорским" {Как известно, во времена первой французской республики названия месяцев были изменены. Месяц Мессидор соответствовал второй половине Июня и первой воловине Июля. Прим. пер. }; Париж Наполеона на Вандомской площади; этот Париж -- действительно грандиозен и весь воплощается в бронзовой колонне, сделанной из пушек; Париж реставрации -- в здании Биржи: белая, как кипень, колонада, поддерживающая очень гладкий фриз; все это имеет квадратную форму и обошлось в двадцать два миллиона.

Каждому из этих наиболее типичных памятников соответствует, по сходству общого характера, известное число зданий, разбросанных в различных частях столицы. Взгляд знатока сразу узнает эти здания и не затруднится, к какой эпохе отнести их. Тому, кто умеет смотреть, не трудно угадать даже по ручке какого нибудь дверного молотка отпечаток данной эпохи и характер данного царствования.

И так, современный Париж не имеет никакой общей физиономии. Это собрание образцов, принадлежащих различным векам, и притом, еще надо заметить, что лучшие образцы исчезли.

Столица ростеть лишь в смысле увеличения количества домов,-- и каких домов! Судя по быстроте, с которою отстраивается Париж, через пятьдесят лет он весь обновится. А потому историческое значение его архитектуры сглаживается с каждым днем. Памятники в нем становятся все более и более редки, и они, можно сказать, на глазах у вас исчезают, поглощаемые новыми домами. Париж наших отцов был каменный; Париж наших детей будет штукатурный.

Что же касается новейших памятников современного Парижа, то мы о них распространяться не станем. И это не потому, чтобы мы не воздавали им должную дань удивления. Храм св. Женевьевы, сооруженный господином Суфло, безспорно, представляет самый чудесный образец савойского торта, какой когда-либо удавалось смастерить из камня. Дворец Почетного Легиона тоже достоин занять не последнее место в ряду произведений пирожного искусства. Купол хлебного рынка воспроизводит фуражку английского жокея в грандиозных размерах. Башни церкви св. Сульпиция изображают из себя два огромные кларнета, а чем же эта форма хуже любой другой? Телеграф, красующийся в виде какой-то хитрой каракульки на их кровле, очень мило дополняет это целое. Церковь Сен-Рош обладает порталом, который по своему великолепию может сравняться разве только с церковью св. Фомы Аквинского. Есть в ней также возвышение круглой формы, помещающееся в каком-то подвале и долженствующее изображать Голгофу, а кроме того имеется солнце из позолоченного дерева. Все это вещи по-истине изумительные. Фонарик, помещающийся в лабиринте Зоологического сада, тоже очень замысловат. Что же касается здания Биржи, которое, по своей колонаде, принадлежит к греческой архитектуре, по дугообразному изгибу в верхней части своих окон и дверей -- к римскому стилю, а по большому, приплюснутому своему своду -- к веку возрождения,-- здание это, говорим мы, безспорно, построено в самом правильном и чистом стиле; это доказывается уже тем, что оно увенчивается аттиком, какого никто никогда не видывал в Афинах, и который образует безукоризненно прямую линию, грациозно пересекаемую там и сям печными трубами. Добавим к этому, что

в памятнике этом удивительно искусно соблюдено правило, требующее, чтобы архитектура данного здания соответствовала его назначению и чтобы последнее само собою явствовало уже из одного внешнего вида сооружения. Памятуя это правило, как, в самом деле, не восхищаться зданием, которое с одинаковым удобством могло бы быть и королевским дворцом, и палатою Общин, и ратушей, и школой, и манежем, и академией, и складочным местом для товаров, и помещением для суда, и музеем, и казармою, и гробницею, и храмом, и театром? А пока -- оно служит биржею. Кроме того, памятник должен быть приспособлен к климату данной страны. Здание биржи, очевидно, подходит как нельзя лучше к нашему холодному и дождливому небу. Кровля у него почти плоская, на восточный манер, и, благодаря этому, зимою, когда идет снег, приходится мести кровлю; назначение же кровли, несомненно, в том именно и состоит, чтобы ее подметали, как мостовую. Что же касается того назначения, о котором было упомянуто немного выше, то здание удовлетворяет его требованиям, как нельзя лучше. Оно также целесообразно в качестве биржи во Франции, как оно было бы целесообразно в качестве храма в Греции. Правда, архитектору порядочных хлопот стоило замаскировать циферблат часов, который нарушил бы гармоничность линий фасада; но за то имеется чудесная колонада, идущая вокруг всего здания, и вдоль которой, в дни великих религиозных торжеств, может во всей своей величавости выстроиться корпорация биржевых агентов и маклеров.

Все это, безспорно, весьма замечательные памятники. А если еще к ним прибавить множество прекрасных улиц, потешающих глаз своим разнообразием, в роде, например, улицы Риволи, то можно наверное сказать, что Париж, если на него взглянуть с высоты аэростатного полета, представит взорам всю ту роскошь линий, все то богатство деталей, все то разнообразие картин, всю ту неуловимую смесь величия и простоты с одной стороны, красоты и непредвиденности с другой стороны, -- которыми поражает нас... шахматная доска.

Но, как ни прекрасен современный Париж, попробуйте возсоздать в своем воображении Париж пятнадцатого века; представьте себе дневной свет проникающим сквозь изумительный частокол шпилей, башен и колоколен; представьте себе, под лучами этого света, весь громадный город с неправильными линиями его островов, с мостами, хмурящимися своими арками, с желто-зелеными водами Сены, безпрестанно меняющими свою окраску, точно шкура змеи, с готическими профилями зданий, отчетливо обрисовывающимися на синем небосклоне. Замен, перемените освещение картины: окутайте все эти очертания туманом зимнего дня, цепляющимся за безчисленные трубы на кровлях; или же пускай город потонет во мраке ночи, так чтобы перед вами выступала только фантастическая игра огней среди этого темного лабиринта зданий; уроните на эту картину слабый луч лунного света, в котором смутно обозначались бы очертания предметов и явственно выступали бы только вершины башен. Наконец, перемените освещение еще раз; возьмите те же черные силуэты, те же острые углы шпилей и кровель, и представьте их себе обрисовывающимися своими безчисленными зубцами, точно челюсть акулы, на медно-красном фоне заката. Попробуйте представить себе все это и затем сравните.

Если же вы хотите возстановить такое впечатление старого города, которого новый Париж уже не может вам дать, то вообразите себе, что вы ранним утром большого праздника Пасхи, например, или Троицына дня, стоите на какой нибудь возвышенности, господствующей над всей столицей, и прислушиваетесь к пробуждению колоколов. Вот, по сигналу, поданному с неба,-- сигнал этот -- первый луч восходящого солнца,-- все безчисленные церкви содрогнулись разом. Сначала раздаются редкие удары, которыми колокольни переговариваются между собою, точно музыканты оркестра, дающие друг другу знать отрывистыми ударами смычков по струнам, что сейчас грянет настоящая музыка. И вдруг вы видите -- потому что в иныя минуты и ухо, как будто, получает способность зрения,-- вы видите, как со всех колоколен разом поднимается как бы целый столб звуков, целое облако гармонии. Сначала в этой гармонии звон каждого колокола отчетливо, прямо, так сказать, изолировано от других звуков, возносится к сияющему утреннему небу; но, по мере того, как звуки усиливаются, они сливаются, смешиваются, поглощают друг в друга и образуют один, дивный концерт. Теперь эта уже одна сплошная масса звуковых волн, непрерывно несущихся с безчисленных колоколенъволны эти разбегаются мелкою рябью, вздымаются, скачут и вихрем проносятся над городом, распространяя далеко за пределы горизонта оглушительный круг своих колебаний. Но это море гармонии -- не хаос. Как бы бурно и глубоко оно ни было, оно не теряет своей прозрачности: вы явственно можете распознать в нем каждую группу нот, издаваемых различными колоколами. Вы можете следить за этим разговором, который колокола ведут между собою попеременно то густыми, то крикливыми голосами. Вы видите, как с колокольни на колокольню передаются и подхватываются различные ноты; легкия, крылатые и звонкия вырываются они из серебряного колокола, глухо и как-то разбито звучат из колокола деревянного; а тут же рядом переливаются, то повышаясь, то понижаясь, роскошные гаммы всех семи колоколов церкви св. Евстафия. По-временам в этот концерт всевозможных звуков врываются, Бог знает откуда, несколько звонких и ярких нот и. прозвучав отчетливо и поспешно, снова куда-то исчезают, точно молния, сверкнувшая в воздухе своими зигзагами. С одного конца небосклона несется разбитое и крикливое пенье колоколов Сен-Мартенского аббатства, с другого конца ему отвечает зловещий и грубый голос Бастилии, а там -- гудит басом Луврская башня. Царственные колокола Дворца Правосудия шлют во все стороны дивные трели своего трезвона, а им акомпанирует мерными и тяжелыми ударами колокол Собора Богоматери; с каждым из этих ударов, ноты трезвона выделяются еще ярче, точно искры, вспыхивающия на наковальне, по которой ударяет молот. По-временам, безконечно разнообразными вереницами проносятся звуки, издаваемые тройным комплектом колоколов в церкви Сен-Жермен-де-Пре, а то иногда вся эта масса дивных звуков вдруг как бы разступается, чтобы дать место фуге с колокольни Ave Maria, ноты которой трепещут и переливаются, точно звездные лучи. Снизу, как бы из самой глубины оркестра, до вас смутно доносится пение, которое звучит внутри церквей и прорывается наружу сквозь поры их гулких сводов.-- Такую оперу, безспорно, стоит послушать. Тот шум, который Париж обыкновенно издает днем, это -- говор большого города; те звуки, которые вы слышите ночью, это -- дыхание столицы; здесь же вы слышите, как город поет. Прислушайтесь же к этому концерту колоколов, присовокупите к нему тот шум, который никогда не смолкает среди населения в полмиллиона людей, вечный ропот реки, нескончаемые вздохи ветра и дальний, торжественный квартет, доносящийся из четырех лесов, которые стоять на холмах, окаймляющих горизонт, точно трубы гигантского органа. Представьте себе все эти побочные звуки, в которых, точно в смягчающих полутонах, утопает все, что могло бы быть слишком грубого и резкого в покрывающем их трезвоне, и скажите сами, -- что может быть радостнее, ярче этого ликования колоколов, этого очага могучих звуков, этих десяти тысяч голосов, поющих за-раз и вырывающихся из каменных флейт в триста футов вышины, этого города, превратившагося в один сплошной оркестр, этой симфонии, гудящей словно буря?