Книга третья. II. Парижъ съ высоты птичьяго полета (часть 1)

В предшествующей главе мы попытались возстановить перед читателем дивный образ Собора Парижской Богоматери. Мы вкратце указали те красоты, которыми он обладал в пятнадцатом столетии и которые он утратил в настоящее время. Но мы умолчали о том, что составляло главную его красоту,-- о панораме Парижа, открывавшейся с высоты его башен.

Когда вы, после долгого восхождения ощупью, в потемках, по винтовой лестнице, пересекающей в отвесном направлении толстую стену колокольни, выбирались, наконец, на одну из высоких платформ, залитых светом и воздухом, зрелище, открывавшееся перед вами со всех сторон при этом резком переходе, было по истине восхитительное. О своеобразной прелести этого зрелища легко могут составить себе понятие, те из наших читателей, которым посчастливилось видеть какой нибудь готический город, сохранивший свой характер до наших дней во всей неприкосновенности и без всякой посторонней примеси. Такие города еще существуют там и сям,-- таковы: Нюренберг в Баварии, или Виктория в Испании; можно довольствоваться образчиками и меньших размеров, лишь бы они сохранились хорошо, как, например, Витре в Бретани, или Нордгаузен в Пруссии.

Париж триста лет тому назад, Париж пятнадцатого столетия, был уже городом-великаном. Мы, парижане, вообще имеем преувеличенное понятие о размерах, в которых город разросся с тех пор. Париж со времен Людовика XI увеличился лишь на одну треть, или немногим более. Безспорно, он потерял гораздо более в отношении красоты, чем сколько приобрел в отношении размеров.

Париж, как известно, зародился на том острове, который завется Cité и который не даром имеет форму колыбели. Береговые пески этого острова были первою городскою чертою, а Сена -- первым городским рвом. Париж в течении многих веков оставался островом с двумя мостами, из которых один находился на северной его стороне, а другой -- на южной, и с двумя мостовыми сооружениями, служившими одновременно и крепостями, и городскими воротами; эти два сооружения назывались: на правом берегу -- Большой Шатле, а на левом берегу -- Малый Шатле. Затем, уже начиная со времен королей первой династии, городу стало тесно на острове и он перешагнул через реку. Тогда за чертою как Большого, так и Малого Шатле начала воздвигаться первоначальная городская стена, захватившая открытое пространство на обоих берегах Сены. От этой старой стены еще в прошлом столетии оставались кое-какие следы; теперь от неё осталось одно воспоминание, да два-три названия, уцелевшия по традиции, в роде, например, ворот Боде или Бодуайе,-- старинная Porta Bagauda. Мало-по-малу, волна домов, непрерывно выталкиваемая из сердца города, напирает на эту стену, хлещет через край, пробивает в ней бреши и стирает ее с лица земли. Филипп Огюст воздвиг новую плотину для удержания этой волны. Он замкнул Париж круговою цепью высоких и крепких башен. В течении целого века дома теснятся, наростают и повышают свой уровень в этом бассейне, точно вода в замкнутом вместилище. Они начинают углублять свой вертикальный разрез.

Они нагромождают этажи на этажи, лезут друг на друга, вытягиваются в вышину, на подобие растения, в котором обращение жизненных соков стеснено; каждый из них наровит просунуть голову над головами своих соседей, чтобы иметь побольше воздуха и простора. Улицы углубляются и съуживаются; площади застраиваются и исчезают. Наконец дома перескакивают через стену Филиппа-Огюста и в веселом безпорядке разбегаются до равнине, точно школьники, вырвавшиеся на простор. Тут они выкраивают себе в полях места для садов и, вообще, располагаются со всеми удобствами. Уже с 1367 г. город до такой степени расширяется в своих предместьях, что оказывается надобность в новой ограде. Эту ограду строит Карл V. Но рост такого города, как Париж, не может остановиться. Только подобные города и становятся столицами. Это своего рода воронки, к которым сами собою, по естественным склонам, стремятся все географическия, политическия, нравственные и умственные течения целой страны, целого народа. Это, так сказать, колодцы цивилизации, но, в тоже время, и клоаки, в которые капля за каплей, в течении веков, просачивается и накопляется все что живет, движется и дышет в нации, -- будь то промышленность, торговля, умственная жизнь или волны населения. По этому-то ограда Карла V испытала ту же участь, как и стена Филиппа-Огюста. К концу пятнадцатого столетия дома перешагнули через нее и предместье побежало дальше. В шестнадцатом столетии можно подумать, что стена эта сама отступила от городской черты и переместилась подальше в глубь старого города, до такой степени разросся вокруг неё новый город. И так, в пятнадцатом столетии, далее которого нам нет надобности забегать, Париж уже прорвал все те три концентрические круга внешних стен, которые, во времена Юлиана Отступника, содержались как бы в зародыше в башнях Большого и Малого Шатле. Под напором могучого организма лопнули все эти четыре пояса стен, подобно тому, как лопается прошлогодняя одежда на выростающем ребенке. При Людовике XI местами. среди этого моря домов, одиноко выделялись группы полуразвалившихся башен, оставшихся от старых оград: то были как бы островки старого Парижа, затопленного волнами нового города.

С тех пор Париж успел подвергнуться еще многим новым видоизменениям, с чем нельзя поздравить наших современников, обреченных смотреть на эти изменения: но в том, что касается размеров, он раздвинулся еще лишь на одну стену, -- ту, которая была построена при Людовике XV, -- жалкое сооружение из грязи и мусора, вполне достойное, как короля его воздвигнувшого, так и поэта, воспевшого его в следующем благозвучном стихе:

Le mur, murant Paris, rend Paris murmurant *).

*) "Стена, замыкающая Париж, вызывает ропот в Париже". Автор этого стиха видимо бил на остроумие, играя на словах mur -- стена, murant -- ограждающий и murmurant -- ропщущий.

В шестнадцатом веке Париж еще был разделен на три города, резко разграниченные между собою и имевшие каждый свою физиономию, свои нравы, свои привилегии и свою историю. То были: Cité, квартал Университета и Город в собственном значении этого слова. Cité, расположенная на острове, была древнейшею частью Парижа; по размерам она была меньше двух остальных кварталов, между которыми она сидела, -- да простит нам читатель это сравнение, -- точно низенькая старушка-мать между двух рослых и красивых дочерей. Квартал Университета тянулся по левому берегу Сены, от здания Ла Турнель {Так назывался суд по уголовным делам, в котором по-очереди заседали в качестве судей члены парламента. Прим. пер. } и до Нельской башни, что соответствует пространству между теперешним Винным рынком и Монетным двором. Стена, окаймлявшая этот квартал, врезалась довольно глубоко в поля, где Юлиан построил свои теремы; гора св. Женевьевы входила уже в городскую черту. Самой крайней точкой кривой, описываемой этой стеною, были Папския ворота, находившияся приблизительно на том месте, где теперь стоит Пантеон. Город, который был самым большим из парижских кварталов, располагался на правом берегу. Набережная его, прерывавшаяся, впрочем, во многих местах, шла по течению Сены от башни Биньи и до башни Буа, т. е. от того места, где теперь стоят хлебные магазины и до Тюльери. Эти-то четыре точки, в которых Сена пересекала городскую черту, а именно: Ла Турнель. Йельская башня на левом берегу реки и башни Бильи и Буа на правом берегу, -- и носили специально название "Четырех Парижских башен". Квартал, именуемый Городом, еще глубже вдавался в окружающия поля, чем Университетский квартал. Наиболее крайними точками стены, служившей ему оградой (то была стена Карла V), были ворота Сен-Дени и Сен-Мартенския ворота, местоположение которых не изменилось с тех пор.

Как мы уже сказали, каждый из этих трех кварталов составлял особый город, но город, слишком специальный по своему назначению, чтобы образовать законченное целое: а потому эти различные части Парижа и не могли обходиться друг без друга. Внешний вид их отличался резкими особенностями. В Cité преобладали церкви, в Городе -- дворцы, а в Университете -- школы. Чтобы не вдаваться в описание второстепенных особенностей старого Парижа и не запутаться в хаосе различных юрисдикций, сталкивавшихся на одном и том же пространстве, мы укажем лишь на главнейшия общие черты организации этих кварталов. Остров находился в ведении епископа, правый берег -- в ведении старшины купеческого сословия, а левый берег -- в ведении ректора. Общая же администрация всего города находилась в руках парижского прево, который был не муниципальным должностным лицом, а назначался королевскою властью. В Cité находился Собор Богоматери, Город имел Луврский дворец, а Университет -- Сорбону. В Городе помещался главный рынок, в Cité -- больница Hôtel-Dieu, в Университете -- гульбище Pré ans Clercs {Т. е. лужайка для клерков. Так называлось это место потому, что на нем преимущественно собиралась учащаяся молодежь,-- клерки, как их тогда "аз звали. Pré aux Clercs известен также как место, на котором обыкновенно происходили дуэли. Прим. пер. }. Те проступки, которые школяры совершали на левом берегу, судились на острове Cité, во Дворце Правосудия, а наказывали осужденных на правом берегу, в Монфоконе, за исключением впрочем, тех случаев, когда ректор, чувствуя, что сила на стороне Университета, а королевская власть -- слаба, вмешивался в дело; ибо школяры пользовались привиллегиею подвергаться повешению не иначе, как у себя дома. (Большая часть этих привиллегий, заметим мимоходом,-- а в числе их попадались и более завидные, чем только что упомянутая,-- были исторгнуты у короля посредством целого ряда бунтов и возстаний).

В пятнадцатом веке Сена омывала в пределах городской черты пять островов: остров Лувье, где в то время росли деревья и где теперь можно найти только дрова; Коровий остров и остров Богоматери, на которых не было никакого жилья, за исключением одной лачуги, и которые входили в состав поместий Парижского епископа; (в семнадцатом веке оба эти острова слились в один, были застроены и носят с тех пор название острова св. Людовика); наконец, остров Cité, а на оконечности его островок Плотовщика, исчезнувший с тех пор, под насыпью Нового моста. Cité в то время имела сообщение с материком посредством пяти мостов. Трое из них были перекинуты на правый берег, а именно: Мост Богоматери, мост Менял (оба каменные) -- и деревянный Мельничий мост. Остальные два моста -- так называемый Малый мост, каменный, и мост св. Михаила, деревянный, -- вели на левый берег. Все они были застроены домами. Квартал Университета имел шесть ворот, построенных Филиппом Огюстом. Ворота эти, если перечислять их по направлению от башни Турнель, носили следующия названия: Porte Saint Victor, porte Bordelle, porte Papale, porte Saint Jaques, porte Saint Michel и porte Saint Germain. Город имел тоже шесть ворот, построенных Карлом V. Ворота эти, начиная с башни Биньи, назывались так: porte Saint Antoine, porte du Temple, porte Saint Martin, porte Saint Denis, porte Montmartre, porte Saint Honoré. Все эти ворота были очень крепкой конструкции и, в тоже время, очень красивы, что отнюдь не мешало их крепости. Широкий и глубокий ров, наполнявшийся в зимнее время проточной водою, омывал стены Парижа на всем их протяжении. Воду в этот ров доставляла Сена. По ночам ворота запирались, река на обоих концах преграждалась крепкими цепями, и Париж спал спокойно.

Все эти три квартала, Cité, Университет и Город, если смотреть на них с высоты птичьего полёта, представляли взорам сеть улиц, перепутанных между собою самым невообразимым образом. С первого же взгляда, однако, можно было заметить, что эти три осколка города образуют одно целсе. Вам тотчас бросались в глаза две длинные, параллельные улицы, тянувшияся без перерыва двумя совершенно почти прямыми линиями и пересекавшия все три квартала из конца в конец, в направлении с юга на север, перпендикулярно к Сене. Улицы эти связывали кварталы между собою, перемешивали их, устанавливали между ними непрерывное сообщение. Благодаря им, волна народа постоянно переливалась из одного квартала в другой и сплачивала три отдельные города в один. Первая из этих улиц шла от ворот Сен-Жак до ворот Сен-Мартен; в Университетском квартале она называлась улицей Сен-Жак, в Cité -- улицей Ла Жиоиври, а в Городе -- улицей Сен-Мартен. Она два раза пересекала реку и тут носила название Малого моста и моста Богоматери. Вторая улица, которую называли улицей Ла-Гарп на правом берегу Сены, улицей Ла Барильери на острове, улицей Сен-Дени на правом берегу, мостом Сен-Мишель на одном из рукавов Сены и мостом Менял на другом рукаве,-- шла от ворот Сен-Мишель в квартале Университета и до ворот Сен-Дени в Городе. Не взирая на такое обилие наименований, то были все те же две улицы -- не более. Они-то и являлись, так сказать, родоначальницами остальных улиц Парижа и служили главными артериями города. Все остальные, второстепенные вены и артерии либо вливались в них, либо от них почерпали свое содержимое.

Независимо от этих двух главных улиц, пересекавших Париж из конца в конец во всю его ширину и общих всей столице, Город и Университет имели каждый свою большую улицу, которая перерезала их в продольном направлении, параллельно Сене, и на своем протяжении пересекала под прямым углом обе главные "артериальные" улицы. Таким образом, в Городе можно было пройти по прямой линии от ворот Сент-Антуан до ворот Сент-Оноре, а в Университете -- от Сен-Викторских ворот до Сень-Жерменских. Эти-то два главные пути, скрещивавшиеся с двумя другими, упомянутыми прежде, и составляли ту канву, по которой раскинулся спутанный, узловатый узор лабиринта, изображаемого остальными улицами Парижа. Кроме того, в этом лабиринте, если вглядеться в него повнимателнее, можно было отличить как бы два пучка, расходившиеся веером и помещавшиеся -- один в Университетском квартале, а другой -- в Городе; эти два пучка больших улиц шли, постепенно расширяясь, в направлении от мостов к воротам.

Нечто подобное этому расположению улиц сохранилось и в современном Париже.

А теперь посмотрим в каком виде представлялось это целое в 1482 г. тому, кто глядел на него с высоты башен собора.

Зритель, очутившийся, после долгого и трудного восхождения, на верхушке одной из башен, в первые минуты чувствовал себя как бы ослепленным всей этой массою кровель, печных труб, улиц, мостов, площадей, шпилей и колоколен, разстилавшихся перед ним. Глаза его разбегались, не зная на чем остановиться; резные фронтоны домов, остроконечные кровли, башенки, прилепленные к углам стен и как бы повисшия в воздухе, каменные пирамиды одиннадцатого столетия, черепичные обелиски пятнадцатого столетия, круглые и обнаженные тюремные башни, четырехугольные и резные колокольни церквей, грандиозное и миниатюрное, массивное и воздушное, -- все это разом теснилось перед ним. Взгляд долгое время растерянно блуждал среди этого лабиринта, где каждая подробность имела свой оригинальный характер, свой смысл и свою красоту, где все было отмечено печатью художественной идеи, от царственного Лувра с колонадами башен окружавших его в ту пору, и до последнего дома с фасадом, украшенным живописью и резьбою, с низко нависшим дверным сводом и с этажами, набегавшими друг на друга и нависшими над улицей. Но когда глаз успевал несколько освоиться с этой сутолокой зданий перед ним обрисовывались следующия главные массы:

Во-первых -- Cité.-- Остров Cité, говорит Соваль, у которого, среди нелепых вычурностей обычного его слога, попадаются иногда удачные выражения, -- "остров Cité формою своею походит на корабль, завязший в речной тине и оставшийся в том положении, в котором его нанесло на мель по течению реки". Мы уже сказали выше, что в пятнадцатом столетии корабль этот был прикреплен к обоим берегам реки пятью мостами. Сходство острова с кораблем, повидимому, бросилось в глаза и специалистам геральдики, и этим-то обстоятельством, а вовсе не осадою нормандцев, объясняется, по свидетельству Фавена и Пакье, изображение корабля на старинном гербе Парижа. Геральдика, для того, кто умеет разбирать её знаки, есть своего рода алгебра: гербы имеют свой особый язык. Вся история второй половины средних веков написана в гербах, подобно тому, как история первой половины выражена в романских храмах. Гербы -- это иероглифы феодализма, являющиеся на смену иероглифам теократии.

И так, Остров Cité, прежде всего, представлялся взорам в виде корабля, корма которого была обращена на восток, а нос -- на запад. Если вы смотрели на него, обратившись лицом к носовой его части, то перед вами открывалось несметное множество кровель, поверх которых возвышался свинцовый купол Святой Капеллы, подобный спине слона, увенчаной своим павильоном; только тут место павильона занимал шпиль,-- самый смелый, наиболее тонко и причудливо выточенный изо всех этих шпилей, сквозь кружевной конус которых сквозило небо. Возле самого собора три улицы выходили на красивую площадь, разстилавшуюся перед папертью и обстроенную старыми домами. На южной стороне этой площади наклонялся угрюмый и морщинистый фасад больницы Hôtel-Dieu с своею кровлею, которая казалась усеянной бородавками и прыщами. Затем, далее, направо и налево, на восток и на запад, виднелись колокольни церквей, которых на тесном пространстве острова умещалось до двадцати одной. Колокольни эти представляли величайшее разнообразие форм и размеров, начиная с низкой и ветхой колокольни в романском стиле, которая возвышалась над церковью Сен-Дени-дю-Па, и кончая тонкими иглами Сен-Пьер-о-Бёф и Сен-Ландри. Позади собора, к северу, тянулись здания монастыря с своими готическими колонадами; к югу же возвышался дворец епископа, выстроенный в полуроманском стиле; на востоке виднелся незастроенный мыс острова, так называемый Террен. Среди всей этой массы домов выдавалось здание с высокими, каменными, сквозными надстройками в форме митры, -- надстройками, увенчивавшими в то время на самой кровле окна в верхних этажах дворцов; то был отель, подаренный городом, при Карле VI, Жювеналю des Ursins {Жан Жювеваль или Жувенель -- судья, впоследствии старшина купеческого сословия, затем королевский прокурор, канцлер и одно время председатель парламента, собиравшагося в Пуатье. Жювеналь пользовался большим расположением Карла VI за услуги, оказанные им во время борьбы этого короля с герцогом Бургундским. Имя des Ursine, присоединенное к его первоначальной фамилии, ведет свое начало от названия отеля, подаренного ему городом. Прим. пер. }; несколько далее виднелись пропитанные дегтем бараки рынка Палюсь; еще далее -- новая пристройка к старой церкви Сен-Жермен, для которой в 1458 г. был захвачен кусок улицы Фебв; а там виднелись то перекресток, запруженный народом, то позорный столб, возвышавшийся на углу улицы, то клочек великолепной мостовой Филиппа-Огюста, --.этих красивых плит, выстилавших улицу полосатыми узорами и замененных так неудачно в шестнадцатом столетии дрянным булыжником, который был прозван мостовою Лиги; там и сям глаз проникал во внутренность какого-нибудь пустынного двора позади дома и останавливался на одной из тех сквозных башенок, пристроенных к лестнице дома, образчик которых можно и до сих пор видеть в улице Бурдонне. Наконец, направо от Святой Капеллы, к западу, возвышался на берегу реки Дворец Правосудия с своею группою башен. Деревья королевских садов, занимавших западную оконечность Cité, маскировали островок Плотовщика. Сена исчезала под мостами, а мосты -- под зданиями, которыми они были застроены.

Когда вы переносили свой взгляд далее, за эти мосты, с их кровлями, подернувшимися преждевременно зеленою плесенью от водяных испарений, перед вами налево, со стороны Университета, прежде всего обрисовывалась группа широких и приземистых башен: то был Малый Шатле, в широкия ворота которого упирался Малый мост, исчезая в них, как бы поглощенный этой пастью. Далее, по линии берега, в направлении от востока к западу, между Турнель и Нельской башней, тянулся длинный ряд домов с резными кровельными балками, с цветными оконными стеклами, с верхними этажами, надвинутыми вперед и как бы нависшими над улицей; остроконечные кровли этих домов образовали нескончаемую ломанную линию, которая там и сям прерывалась улицей, выходившей между этих домов к реке. Местами, также среди этой черни скученных и съуженных домов, точно вельможа среди толпы мелкого люда, обрисовывался угол или фасад какого нибудь большого каменного отеля, привольно раскинувшагося между своих дворов и садов. Таких отелей на набережной было пять или шесть. Первым из них по порядку был отель де-Лорен, которому принадлежал, пополам с монастырем Бернардинцев, большой сад, находившийся недалеко от Турнель, а последним был Нельский отель, главная башня которого стояла на самом рубеже города и остроконечные кровли которого, в течении трех месяцев в году, обрисовывались своими черными треугольниками на огненно-красном шаре заходящого солнца.

На этом берегу Сены промышленная жизнь была развита гораздо слабее, чем на противуположном. Школяров на нем попадалось гораздо больше, чем ремесленников, и они то преимущественно и оживляли улицы своими буйствами. Набережная, собственно говоря, имелась лишь на протяжении между мостом Сен-Мишель и Нельской башней: остальная же часть берега либо представляла голую, песчаную отмель, как то было за монастырем Бернардинцев, либо была застроена домами, спускавшимися своими фундаментами прямо в воду, как то было на протяжении между двумя мостами.

На берегу с утра до вечера стон стоял от прачек, полоскавших белье в реке. Они кричали, болтали между собою, распевали песни, стучали своими вальками,-- словом все происходило точь в точь, как и в наши дни; этот гам, производимый прачками, составляет исконную особенность Парижа, не мало способствующую его увеселению.

Квартал Университета представлялся взорам одною сплошною и цельною массою. В нем все здание были однородны и пригнаны одно к другому. Эти тысячи кровель с сухими, угловатыми формами, плотно прилегавшия одна к другой и построенные, почти без исключения, по одному и тому-же геометрическому шаблону, представлялись тому, кто на них смотрел с высоты, как бы кристаллами одного и того же вещества. Причудливо извивавшийся ров улиц разрезал эту компактную массу зданий на куски, приблизительно равной величины. Сорок два училища, насчитывавшияся в этом квартале, были распределены довольно равномерно и вы могли их видеть всюду, куда бы ни обратился ваш взор. Разнообразные и затейливые вершины этих прелестных зданий, по основному характеру своей архитектуры, принадлежали к одному типу с простыми кровлями, над которыми они господствовали, и в сущности сводились на одну и ту же геометрическую фигуру, только увеличенную в кубе или в квадрате.

Вследствие этого, здания училищ усложняли целое, не нарушая его гармонии, и дополняли его, не обременяя никаким излишеством. Геометрия гармонична по самому существу своему. Над этими живописными чердаками левого берега выдавались там и сям роскошные отели; таковы были Неверское подворье. Римское подворье и Реймское подворье, ныне исчезнувшие, а так же отель Клюни, который, к утешению художника, существует и до сего дня, и у которого, несколько лет тому назад, так глупо снесли верхушку, увенчивавшую его башню. Рядом с Клюни, этим римским дворцом, с его великолепными круглыми арками, виднелись термы Юлиана. Не мало было также и аббатств, не уступавших отелям ни в грандиозных размерах, ни в красоте, но самая красота и грандиозность которых имели более строгий, религиозный характер. Между этого рода зданиями, прежде всего, бросались в глаза: монастырь Бернардинцев с своими тремя колокольнями, монастырь Св. Женевьевы, четвероугольная башня которого, уцелевшая и до наших дней, заставляет так сожалеть об исчезновении остального; Сорбона, от которой еще до сих пор сохранилась дивная центральная часть церкви и которая была на половину монастырем, на половину школою. Далее следовал великолепный квадратный монастырь Матуринцев, сосед его, монастырь Св. Бенедикта, в стенах которого успели, в промежуток между шестым, и седьмым изданием настоящей книги, смастерить театр; монастырь Францисканцев с своими тремя громадными остроконечными фронтонами, высившимися рядом; монастырь Августинцев, изящный шпиль которого был вторым выдающимся зубцом города с?той стороны; первым зубцом, если считать с запада, была Нельская башня. Школы, которые и по назначению своему были промежуточным звеном между монастырем и миром, занимали и по архитектуре своей средину между отелями и аббатствами. Строгость их архитектуры была исполнена изящества; скульптурные украшения их не имели того легкого характера, каким отличались изваяния отелей, но общия очертания зданий были не так суровы, как у монастырей. К сожалению, в наши дни почти ничего не осталось от этих памятников, в которых готическое зодчество так хорошо умело сочетать роскошь с известною трезвостью стиля. Церкви -- (их тоже было не мало в квартале Университета, и все они отличались поразительным великолепием, представляя образчики архитектуры всех веков, от круглых сводов церкви Св. Юлиана и до стрельчатых форм церкви Св. Севастьяна.) -- церкви, говорю я, господствовали над всеми остальными зданиями, внося, с своей стороны, новую гармонию в это гармоничное целое и прорезаясь во множестве пунктов сквозь ломанные линии фронтонов своими ажурными колокольнями и тонкими шпилями, форма которых являлась таким образом лишь изящным дальнейшим заострением острого угла крыш.

Почва Университетского квартала была гориста. Гора Св. Женевьевы образовала огромную выпуклость на юго-востоке. Любопытное зрелище представляли с высоты Собора Богоматери эти узкия и извилистые улицы (то, что теперь называется Латинским кварталом) эти группы домов, которые, разбегаясь во всех направлениях с вершины холма, устремлялись в безпорядке и почти отвесно по скату, вплоть до самой реки. Глядевшему на них издали и с высоты казалось, что иные из них падают, другие карабкаются вверх, и что все они цепляются друг за друга. При этом у зрителя рябило в глазах от постоянного движения каких-то безчисленных точек, скрещивавшихся на мостовой: то были толпы народа, сновавшого по улицам.

Наконец, в промежутках между этими кровлями, шпилями и безчисленными зданиями, образовавшими такия причудливые, изогнутые и зубчатые линии вокруг Университетского квартала, виднелись там и сям часть стены, поросшей мохом, массивная круглая башня, ворота в стене с зубчатыми краями, на-подобие крепостных. ворот,-- то была ограда Филиппа Огюста. А за оградой зеленели луга и разбегались во все стороны дороги; там и сям по краям этих дорог еще попадались дома предместья, но они становились все реже и реже по мере удаления от города. Некоторые из этих предместий были довольно значительны; таково было, например, предместье Сен-Виктор, ближайшее к тому пункту, где стояло здание Турнель, и замечательное своим мостом, перекинутым в одну арку через Бьевру, своим аббатством, где можно видеть надгробную надпись на могиле Людовика Толстого -- epitaphium Ludovici Grossi,-- и своей церковью с восьмигранным шпилем, окруженным четырьмя небольшими колокольнями одиннадцатого века (-- подобную же церковь можно и до сих пор видеть в Этампе:-- ее еще не успели сломать); далее следовало предместье Сен-Марсо, в котором уже было три церкви и один монастырь; затем, если миновать фабрику Гобеленов, так чтобы она с своими четырьмя белыми стенами осталась влево, вы попадали в предместье Сен-Жак, с его красивым резным крестом на перекрестке, с церковью Сен-Жак-дю-Го-Па, которая в то время сохраняла свой готический стиль во всей неприкосновенности, пленяя взоры своими изящно заостренными линиями. В этом же предместьи можно было видеть церковь Сен-Маглуар, прелестный памятник XIV столетия, который был превращен Наполеоном в сенной склад, и церковь Богоматери Полей, замечательную по своим византийским мозаикам. Еще далее, уже среди открытого поля, стоял монастырь картезианского ордена, роскошное здание, доводившееся ровесником Дворцу Правосудия, и окруженное садами, разделенными на мелкие участки: тут же рядом были развалины замка Вовер, про который ходил слух, что там пошаливает нечистая сила. {Репутация этого замка, как недоброго места, была до такой степени распространена в средние века, что даже сложилась поговорка: "отправляться к Воверскому чорту", употреблявшаяся, когда хотели сказать, что человек пускается в крайне опасное предприятие. Воверские развалины были подарены Людовиком XI монастырю картезианцев и, должно полагать, что новые хозяева выжили нечистую силу из замка, ибо с тех пор слухи о проказах последней прекратились. Прим. пер. } Наконец, за монастырем и за развалинами замка, к западу, возвышалась церковь Сен-Жермен де Пре. За этою церковью лежало Сен-Жерменское предместье, успевшее уже в то время на столько разростись, что в нем насчитывали от пятнадцати до двадцати улиц. На одном из углов этого предместья возвышалась остроконечная колокольня церкви св. Сульниция. Тут же, рядом, обрисовывалась квадратная ограда базара, где теперь помещается рынок, а несколько далее можно было видеть позорный столб аббатства, -- небольшую, щеголеватую, круглую башенку, увенчанную конусообразной свинцовой кровлей; еще далее виднелся черепичный завод, а за ним улица Дю Фур, которая вела к пекарне, мельница на пригорке и больница для прокаженных; последняя состояла из небольшого домика, стоявшого одиноко; каждый старался его обходить. Но всего более приковывало к себе внимание самое аббатство. Монастырь этот производил чрезвычайно величественное впечатление и как церковь, и как феодальная резиденция. В этом монашеском дворце епископы парижские почитали за счастье провести одну ночь; трапезе его, украшенной великолепной розеткой, архитектор съумел придать характер и красоту соборной церкви; часовня Богоматери была верхом изящества; спальни поражали монументальными размерами; обширные сады, подъемный мост, каменная ограда, отчетливо обрисовывавшаяся своими зубцами на зелени окружающих лугов, дворы, наполненные статуями воинов в перемежку с изображениями иерархов в золотых митрах, -- все это группировалось вокруг трех высоких шпилей, завершавших три круглые купола над готической церковью и выделялось необыкновенно живописно на горизонте.

Если вы, налюбовавшись досыта на квартал Университета, переносили свой взгляд на правый берег, в сторону Города, то картина круто изменяла свой характер. Город был гораздо обширнее Университетского квартала и представлял менее единства. С первого же взгляда вы замечали, что он распадается на несколько масс, отчетливо отделяющихся одна от другой. Прежде всего, на востоке, в той части города, которая и до сих пор носит название Маре (болота) и где когда-то Камулоген загнал войска Цезаря в трясину, выделялась целая группа дворцов. Эта группа спускалась вплоть до реки. Четыре отеля,-- отель Жюи, Сенс, Барбо и так называемое Подворье Королевы,-- стояли на берегу, почти стена об стену друг с другом, и отражали в Сене свои черепичные кровли, увенчанные стройными башенками. Эти четыре здание занимали почти все пространство между улицей Нонендьер и аббатством Целестинских монахов, шпиль которого красиво разнообразил сплошную линию остроконечных кровель и зубчатых башен, представляемую дворцами. Несколько лачуг, позеленевших от плесени и наклонившихся над водою, как-раз насупротив этих роскошных дворцов, не мешали зрителю, смотревшему с высоты, любоваться на стройные линии дворцовых фасадов, на большия квадратные окна с каменными перекрестами для стекол, на стрельчатые входы, уставленные статуями, на острые, отчетливо обозначавшияся ребра стенных выступов и на все те безчисленные, грациозные затеи средневекового зодчества, благодаря которым вам кажется, что конца нет комбинациям, изобретаемым этим искусством. За четырьмя вышеозначенными дворцами тянулась, изгибаясь во всех направлениях, безконечная ограда отеля Сен-Поль, то зубчатая и неприступная, точно крепостная стена, то прикрытая ветвями свесившихся на нее деревьев, точно монастырская ограда. В этом дивном дворце французский король имел возможность роскошно поместить, со всей их прислугою и свитою, до двадцати принцев, по достоинству стоявших наравне с дофином и с герцогом Бургундским -- не считая вельмож, императора германского, останавливавшагося каждый раз в Сен-Поле, во время своих приездов в Париж, а также королевских львов, которым тут же было отведено особое помещение. Заметим кстати, что в ту пору помещением, достойным владетельной особы, считалось лишь такое, которое имело не менее одиннадцати больших покоев,-- от парадной залы и до молельни, не считая галлерей, комнат для ванн, бань и других "лишних мест", которые непременно полагались при каждом таком аппартаменте; кроме того, для каждого королевского гостя отводился особый сад; мы уже не говорим о кухнях, погребах, помещениях для прислуги, общих столовых, о задних дворах, в которых помещалось до двадцати двух различных служб, от пекарни и до помещения, где кравчие приготовляли различные напитки к столу высоких особ; мы уже не говорим о приспособлениях для разнообразных игр, в роде игры в шары, в кольца и т. п., о птичниках, садках для рыбы, зверинцах, конюшнях, библиотеках, арсеналах, кузницах и пр., и пр. Таковы были в то время королевские дворцы, в роде Лувра или Сен-Поля. Как видит читатель, то были целые маленькие города, помещавшиеся внутри большого города.