Примѣчаніе автора къ восьмому французскому изданію книги

По ошибке было объявлено, что настоящее издание будет дополнено несколькими новыми главами; следовало бы сказать неизданными главами. Если под новыми главами разуметь такия, которые были заново написаны, то те, которые впервые появляются теперь в печати, не могут считаться новыми. Они были написаны одновременно с остальною книгою и вытекали из одной и той же мысли; они с самого начала входили в состав рукописи "Собора Парижской Богоматери". Мало того: автору представляется непонятным, каким образом можно бы было дополнять произведение этого рода вставками, написанными задним числом. Подобные вставки не пишутся по произволу. По мнению автора, существует известная, так сказать, необходимость, в силу которой разсказ зарождается сразу со всеми своими главами, а драма -- со всеми своими сценами. Не думайте, чтобы можно было по произволу убавлять или увеличивать число частей этого целого, этого загадочного микрокозма, который называют романом или драмою; произведения этого рода плохо выносят прививку новых черенков или припаивание новых придатков; они должны писаться за один прием и оставаться такими, какими вышли с самого начала. Раз дело сделано, нечего его переделывать. Раз книга напечатана, раз новорожденный младенец издать свой первый крик и пол его,-- будь он мужской или женский, признан и констатирован,-- он существует таким, каким родился; ни отец, ни мать не могут ничего в нем изменить; он принадлежит воздуху, которым дышет, и солнцу, которое его озаряет; предоставьте ему жит или умереть в том виде, в каком он появился на свет. Быть может, ваша книга вышла неудачною? Тем хуже для неё. Но не прибавляйте новых глав к неудавшейся книге. Быть может она не полна? Надо было позаботиться о её полноте в то время, когда она писалась. Быть может ваше дерево выросло с искривленным стволом? Не трудитесь выпрямлять его. Быть может ваше произведение вышло чахлым и недолговечным? Никакие ваши старания не придадут ему жизнеспособности, раз оно не обладает ею с самого начала. Быть может ваша драма родилась хромоногой? Поверьте мне, не стоит приставлять ей деревяшку.

И так, автор придает большое значение тому, чтобы публика не считала те главы, которые теперь впервые появляются в свет, написанными нарочно для этого издания. Если они не появлялись ни в одном из предшествующих изданий, то это произошло по очень простой причине. В то время, когда "Собор Парижской Богоматери" печатался впервые, тетрадь, содержавшая в себе эти главы, затерялась. Приходилось либо написать их съизнова, либо издать книгу без них. Автор расчел, что между пропавшими главами, те единственные две, которые представляются сколько нибудь значительными по своему объему, касаются искусства и истории и нисколько не связаны с развитием действия в романе; таким образом, по соображениям автора, их исчезновение должно было пройти незаметно для публики и только он, автор, должен был сознавать тайну этого пробела. Он решился выпустить книгу с этим пробелом. К тому же, уж если говорить всю правду, он поддался лени и не захотел взвалить на себя труд возстановления пропавших трех глав. Он скорее согласился бы написать целый новый роман.

В настоящее время главы эти отыскались и автор пользуется первым представившимся случаем, чтобы вставить их в те места, для которых они предназначались.

И так, читатель имеет теперь перед собою полное произведение в том виде, в каком оно было задумано и исполнено автором с самого начала; хорошо оно или дурно, прочно или мимолетно его значение,-- это вопрос другой; но, во всяком случае, оно, в настоящем своем виде, таково, каким желал его сделать автор.

Конечно, эти пропадавшия и отыскавшияся главы мало будут иметь значения в глазах тех читателей, которые, оставаясь весьма компетентными судьями в других отношениях, в "Соборе Парижской Богоматери" искали только драмы, романа. Но, быть может, нашлись и другие читатели, которые сочли небезполезным вникнуть в ту эстетическую и философскую идею, которая положена в основание настоящей книги; читатели эти, быть может, пробегая "Собор Парижской Богоматери", видели в романе не один роман и взяли на себя труд проследить,-- да простят нам несколько притязательное выражение,-- систему историка и цель художника, скрывающияся под более или менее удачным вымыслом поэта.

Для этих-то читателей по преимуществу, главы, впервые появляющияся в свет в настоящем издании, послужат дополнением к "Собору Парижской Богоматери", если только вообще книга эта стоит того, чтоб ее дополнять.

В одной из этих глав автор высказывает о современном упадке архитектуры и о неизбежной, как ему кажется, смерти этого царственного искусства в ближайшем будущем, такие взгляды, которые, к сожалению, коренятся в глубоком, обдуманном его убеждении. Но при этом он считает необходимым оговориться, что сам же первый, как нельзя более был бы рад, если бы будущее показало, что он был неправ. Он знает, что искусство, каковы бы ни были формы его проявления, может всего надеяться от молодых поколений, гений которых, пока еще находящийся в состоянии зародыша, уже дает о себе знать биением жизненного пульса в наших мастерских. Зерно уже брошено в борозду и жатва, без сомнения, будет обильная. Но автор опасается, -- и во второй части настоящого издания будет объяснено почему,-- что жизненные соки оставили именно ту древнюю почву архитектуры, которая в течении стольких веков была наиболее благодарным полем деятельности для искусства.

Впрочем, в современном поколении молодых художников так много жизни, энергии и, так сказать, художественного предопределения, что именно в настоящее время и в наших архитектурных школах, более чем где либо, профессора, которые сами по себе никуда не годятся, подготовляют, сами того не подозревая и, даже, вопреки своей воле, превосходных учеников; с ними повторяется, наоборот, история того горшечника, о котором говорит Гораций и который задумывал амфоры, а создавал печные горшки: Currit rota, urceus exit.

Но, во всяком случае, какова бы ни была будущность архитектуры и как бы наши молодые архитекторы ни разрешили современем вопрос о дальнейшем существовании их искусства, в ожидании новых памятников, будем оберегать памятники, уже существующие. Постараемся, по возможности, внушить нации любовь к национальной архитектуре. Автор прямо сознается, что это-то и было одною из главных целей, ради которых была написана настоящая книга; это и в жизни его является одною из главных задач, которым он себя посвятил.

В "Соборе Парижской Богоматери" читатель, быть может, встретит впервые несколько верных общих взглядов на средневековое искусство, это дивное искусство, которое до сих пор для одних остается неведомым, а для других -- неоцененным. Но автор далек от того, чтобы считать свою задачу исчерпанной в настоящей книге. Он уже не раз выступал на защиту нашей старой архитектуры и изобличал многия из тех профанаций и разрушительных посягательств, которым она безпрестанно подвергается. Он будет отстаивать наши исторические памятники с такою же неутомимостью, с какою наши школьные и академические иконоборцы нападают на них. По-истине, возмутительно видеть, в какие руки попала средневековая архитектура и с какою безцеремонностью современные штукатурщики распоряжаются с развалинами этого великого искусства. Все это, даже положительно, падает позором на нас, образованных и развитых людей, присутствующих при этом и довольствующихся выражением платонического негодования. Автор разумеет при этом не то только, что творится в провинции, но и то, что происходит в Париже, у нашего порога, под нашими окнами,-- в Париже, этом великом городе, этом центре литературы, этом отечестве прессы, слова, мысли. Мы не можем устоять против желания закончить нашу заметку указанием на некоторые из этих актов вандализма, которые каждый день задумываются и обсуждаются, начинаются, продолжаются и доводятся до благополучного окончания у нас на глазах,-- на глазах у всей художественно-развитой парижской публики и перед лицом критики, озадаченной такою безпримерною дерзостью. Так, недавно, сломали дворец архиепископа; здание это отличалось довольно сомнительным вкусом и беда была бы не велика, но за одно с дворцом архиепископа сломали и епископский дворец, редкий памятник четырнадцатого столетия, которого архитектор, заведывавший сломкою, не съумел распознать среди обступавших его построек; вместе с сорною травою, он вырвал и хлебный колос, но для него это все равно. В настоящее время поговаривают о разрушении дивной капеллы Венсенского замка, камни которой понадобились, видите ли, для какого-то укрепления, хотя Домениль съумел защитить замок и без этого укрепления {Домениль, один из наполеоновских генералов, был комендантом Венсенского замка в 1814 г. и упорно отказывался сдать его союзникам, хотя ему, как говорят, был предложен за это миллион, Людовик XVIII, по воцарении своем, отставил его от службы и должность была ему возвращена лишь после июльской революции. Прим. пер. }. На починку и реставрированье такого старого сарая, как Бурбонский дворец, не жалеют денег и, в то же время, предоставляют равноденственным ветрам разбивать великолепные, росписные оконные стекла Святой Капеллы. Колокольня церкви Сен-Жак-ла-Бушри вот уже несколько дней застроена лесами и следует ожидать, что, не ныньче, завтра, ее примутся обработывать киркою. Нашелся такой каменщик, который, не задумываясь, соорудил белый домик между двумя древними башнями Дворца Правосудия; нашелся другой каменщик, который изувечил феодальное аббатство Сен-Жермен-де-Прэ с его тремя колокольнями. Без сомнения, найдется и третий, который снесет с лица земли аббатство Сен-Жермена Оксерского. Все эти каменьщики воображают себя архитекторами, получают вознаграждение от префектуры и носят зеленые мундиры. Весь тот ущерб, который может быть причинен извращенным вкусом истинному вкусу, они причиняют. В ту самую минуту, когда мы пишем эти строки, один из них орудует над Тюльерийским дворцом и, без зазрение совести, уродует лицо Филибера Делорма, проводя поперег его безобразящие рубцы {Филибер Делорм, знаменитый архитектор XVI столетия, построивший Тюльврийский дворец. Прим. пер. }. В ряду вопиющих фактов наших дней, положительно не последнее место занимает наглость, с которою этот господин налепляет свои тяжеловесные архитектурные затеи поперег одного из самых изящных фасадов эпохи Возрождения.

Париж, 20 октября 1832 г.