Отъ переводчицы

От перевода такого крупного писателя, как Виктор Гюго, публика имеет право требовать, чтобы перевод этот, по возможности, воспроизводил перед читателем действительную физиономию автора, со всеми свойственными ему особенностями формы, которые в беллетристическом произведении, более чем где либо, неразрывно связаны с содержанием. Другими словами, перевод должен стремиться к тому, чтобы читающий его выносил то-же впечатление, какое он вынес бы из чтения подлинника. Только такая передача имеет литературное и образовательное значение; всякая другая,-- даже еслибы в ней все слова (что у нас далеко не всегда бывает), оказались исправно подысканными в лексиконе и размещенными без особенного нарушения прав русской грамматики,-- всякая другая передача, говорим мы, будет простым пересказом внешней фабулы произведения, пересказом, способным удовлетворить разве любителей петрушкинского чтения, и не дающим никакого понятия о том писателе, имя которого выставлено на обложке.

Из всех выдающихся иностранных писателей, с которыми желательно было бы ознакомить не по имени только публику, не имеющую возможности прочесть их в подлиннике, Виктор Гюго -- едва ли не самый трудный для передачи этого рода. Поэтому-то считаю не лишним сказать несколько слов о тех соображениях, которыми я руководилась в своем стремлении удовлетворить вышеупомянутым справедливым требованиям предполагаемого мною читателя.

За Виктором Гюго, как известно, после всех полемических бурь, которые, в свое время, возбудили его романическия новшества, окончательно упрочилась репутация первоклассного стилиста, и репутация эта стоит так незыблемо, что даже враги его, натуралисты, признают его своим учителем в деле слога. Между тем язык Гюго, даже в подлиннике, стоит на крайней грани того, что может позволить себе писатель, не впадая в утрировку, насколько иностранец может вообще быть компетентным судьею в оценке такой тонкой и неуловимой вещи, как слог, нельзя даже сказать, чтобы грань эта всегда соблюдалась автором в подлиннике: местами своеобразность, свойственная манере Гюго, утрачивает именно этот характер естественного свойства, проявляющагося самопроизвольно и свободно, и производить впечатление какой-то преднамеренности, бьющей на эффект; там и сям сила выражения расплывается в многословии, а в других местах, наоборот, фраза грешит искусственною сжатостью и отрывочностью; обилие метафор порой утомляет читателя; в описаниях и разсуждениях какая нибудь ничтожная подробность или заурядная, побочная мысль растягивается на целые страницы, неприятно поражающия несоразмерностью между их содержанием и стараниями автора выразить это немудреное содержание как можно красивее и пышнее. Словом, к Виктору Гюго можно отчасти применить то, что Маколей говорит о Монтескье: "он впадает в ошибки, благодаря тому, что имеет сказать нечто весьма красивое, и решился сказать это во-что-бы то ни стало". Как известно, этот недостаток Виктора Гюго, принадлежащий, если хотите, к разряду тех, о которых выражаются: он имеет все недостатки, свойственные его добродетели,-- не раз осмеивался в иностранной печати в более или менее остроумных пародиях. Само собою разумеется, при передаче произведений Виктора Гюго на иностранный язык и, притом, на такой трезвый и не поддающийся декламации язык, как русский, необходимо соблюдать в самой верности перевода известную меру, иначе перевод легко может впасть в ненамеренную пародию.

Но, с другой стороны, обходя или ослабляя все то, что представляется рискованным с точки зрения установившихся в нашей литературе стилистических привычек, переводчик рискует преподнести читателям вместо произведения писателя, отмеченного во всяком случае печатью крупного и оригинального дарования,-- просто безвкусную, безформенную, вылущенную и тягучую самодельщину; такая самодельщина напомнила бы, пожалуй, ту знаменитую в своем роде переделку, в которой третьестепенный французский писатель Дюси брался в прошлом столетии ознакомить своих соотечественников с Шекспиром, предварительно "исправив" и "очистив" его от всех англосаксонских шероховатостей, несовместимых с требованиями господствовавшого в то время псевдо-классического изящного вкуса.

По счастию, диллема эта уже вовсе не так неразрешима, как она кажется с первого взгляда. Дело в том, что трезвость и благородная простота выражения, свойственная нашему языку в том виде, в каком разработка его доведена лучшими и талантливейшими представителями литературы, вовсе не исключает ни энергию, ни пафос, ни своеобразность. Та боязнь сколько нибудь характерного оборота речи, то пристрастие к установившимся шаблонам и та плоская, приплюснутая и, в то-же время, неряшливая и шероховатая манера, которая у нас за последнее время так часто выдается за трезвость, не имеет ничего общого ни с духом русского языка, ни с лучшими традициями нашей литературы; она -- прямой результат того упадка литературы, который мы переживаем в настоящее время. Тот регрес в технике литературного дела, который так бросается в глаза в печати, зародившейся и преобладающей за последние годы, есть не что иное, как отраженное явление; оно -- побочный, но неизбежный результат другого, более глубоко лежащого зла: оскудения внутреннего содержания. Мысль, смутная, вялая и ординарная по своему существу, естественно вырабатывает себе и соответственную форму выражения. Но все это не имеет ничего общого ни с духом русского языка, каким он является нам в непосредственном, живом источнике его, русской народной речи, ни с теми его формами, которые уже успели выработаться в литературе в другия, лучшия времена.

Таким образом, особенности русского языка, по сколько они ему действительно присущи, не представляюсь никаких непреоборимых трудностей для передачи даже такого своеобразного иностранного писателя, как Виктор Гюго; стоит только отбросить колодки той условности, которая не хочет знать других форм выражения, кроме фразеологии газетных передовиц,-- и в распоряжении переводчика окажется народный и литературный язык, достаточно богатый, упругий и гибкий для того, чтобы в формы его могла, без усилий, свободно и естественно отлиться со всеми своими оттенками и мелкими, но характерными штрихами, какая угодно писательская индивидуальность.-- Этим то языком я и старалась, по мере своего понимания и уменья, воспользоваться при передаче Виктора Гюго на русский язык, не стесняясь установившимися новомодными шаблонами. На сколько мои старание были успешны, -- об этом судить, конечно, не мне.

За то есть другого рода условность, уклоняться оиъ которой я не считала себя вправе и которую, как мне кажется, читатель и с своей стороны должен иметь в виду при оценке Виктора Гюго в настоящем русском переводе. Поясню свою мысль примером. Всякий, кому случалось лично сходиться с французами, вероятно, на первых порах быль поражен известными особенностями в жестах, в интонации голоса, в разговоре, словом, во всех внешних проявлениях личности, которые, по сравнению с нашими великорусскими привычками, производят впечатление какого-то въевшагося в плоть и кровь актерства и фразерства. Но всякий, у кого хватало безпристрастия, чтобы воздержаться от скороспелых заключений, всматриваясь внимательнее, должен быль убедиться, что то, что в русском было бы действительно фразою и ломаньем, у француза есть не более, как следствие его национального темперамента, более подвижного, живого и живущого наружу, чем то свойственно северным расам. Такая особенность национального темперамента, сама по себе, не порок и не добродетель: она просто -- факт, с которым нужно считаться. Этот-то факт, поражающий нас при личном знакомстве с французами, не может косвенно не отражаться и в их литературе, и чем крупнее писатель, тем резче выступает в нем эта черта. У Виктора Гюго она, кроме того, еще сочетается с особенностями, свойственными ему лично, и в этом виде действительно способна порою вызвать у русского читателя улыбку или движение досады именно в тех местах, где автор желает быть наиболее патетическим и убедительным. Тут уже никакия стилистическия старания со стороны переводчика не помогут. Как бы тщательно ни были отдельные фразы согласованы с духом русского языка, в общем такое место непременно будет производить впечатление чего-то дутого и фальшивого. Без сомнения, если бы выкинуть все эти места, перевод выиграль бы с точки зрения наших литературных привычек и вкусов; весьма может быть, что он выиграл бы и с более широкой точки зрения, если бы очистить его от кое-каких вычур и длиннот подлинника; -- но такие поправки не входили и, как мне кажется, не должны были входить в мою задачу: по сколько речь идет о вышеуказанных особенностях национального темперамента, шокирующих читателя просто своим несоответствием с тем, что он привык видеть у себя дома, читатель может приспособиться к автору, т. е. принять в разсчет, что он француз, и судить его, как такового; но сколько же дело в недостатках, лично свойственных автору, то за них такой писател, как Виктор Гюго, может сам отвечать перед читателем. Поэтому-то единственные сокращения, которые я позволила себе сделать в подлиннике (не считая, конечно, тех, которые обусловливались цензурными соображениями), касаются таких мест, которые в чисто-стилистическом отношении решительно не могли бы быть переданы на русский язык без грубой каррикатурности. Но число этих мест так ничтожно и они по значению своему так неважны, что о них распространяться не стоит.

Мне остается указать еще на одно обстоятельство, требующее пояснений. Виктор Гюго, при всей кажущейся стремительности своего творчества и прихотливости своей фантазии, предпосылает каждому из своих романов весьма серьезный труд изучения той эпохи и тех местностей, в рамках которых происходить действие. В этом отношении новейшие натуралисты совершенно напрасно воображают, что открыли Америку с своей теорией документальности. В деле обстоятельного изучения всех подробностей исторической и этнографической обстановки, избранной автором для своего романа, едва ли можно идти далее Виктора Гюго. Местами он даже не прочь просто щегольнуть своей эрудицией, хотя в большинстве случаев художественное чутье помогает ему пользоваться вовремя и у места богатым материалом подробностей, имеющихся в его распоряжении, и вплетать х в разсказ так, чтобы они действительно способствовали яркости и жизненности картины. Множество таких подробностей разбросано и в "Соборе Парижской Богоматери"; но здесь они являются при условиях, осложняющих задачу переводчика по сравнению с другими романами того же автора. Между тем, как в позднейших своих романах, как например, в "L'Homme qui rit", или "Les Travailleurs de la mer", автор предполагал публику, совершенно незнакомую с бытом, в который он желал ее ввести, и вел свой разсказ сообразно с этим;-- в "Соборе Парижской Богоматери" предмет разсказа взят из истории Франции, место действия -- Париж;-- то и другое как нельзя лучше известно каждому образованному французу и потому

автор не имел надобности ставить точки над и. Совсем иное дело русский читатель: масса беглых указаний, намеков и имен собственных, разбросанных без всяких комментариев чуть не на каждой странице этого романа, крайне затрудняют чтение его для всякого, кто не знаком с разными мелочными, порою чисто анекдотическими подробностями французской истории и литературы. В виду этого; быть может, всего удобнее, было бы выбросить эти отрывочные и непонятные намеки, по крайней мере там, где от этого не страдает сущность дела; но эти мелкие штрихи, которые автор набрасывает мимоходом и, повидимому, без особенной надобности, в общем чрезвычайно удачно оттеняют физиономию описываемой эпохи и придают разсказу ту характерность, которая называется "местным колоритом". Мне, по крайней мере, показалось положительно жаль поступиться ими, и я предпочла снабдить их подстрочными примечаниями, которые позволят и русскому читателю ориентироваться среди этих подробностей текста.

В заключение, мне, быть может, следовало бы извиниться перед читателем в том, что настоящее предисловие ограничивается объяснениями, касающимися техники перевода, и ничего не говорить о литературном, историческом и социальном значении Виктора Гюго. Но уж полно -- нужно ли в этом извиняться? Предмет этот слишком обширен; о нем было не мало писано даже в нашей литературе и для того, чтобы сказать о нем что нибудь новое, потребовалась более обстоятельная и пространная разработка, чем та, какая возможна в простом предисловии {Читателя, который заинтересовался бы этим предметом, я могу отослать к ряду статей, которые были напечатаны г. Скабичевским в "Отечественных Записках".}.

22 января 1884.