Книга вторая. VII. Брачная ночь

По прошествии нескольких минут наш поэт очутился в маленькой горенке со стрельчатым потолком, уютной и теплой. Он сидел за столом, который, повидимому, готов был покрыться явствами из шкафчика, привешенного тут же, к стене. В перспективе у него была теплая постель, а пока, он находился с глазу на глаз с прелестной молодой девушкой. Все это походило на волшебную сказку. Он начинал не на шутку принимать себя за героя одной из таких сказок. От времени до времени он вглядывался, как бы отыскивая глазами воздушную колесницу, запряженную двумя красивыми химерами, которая одна могла перенести его с такою быстротою из Тартара в рай. Повременам он также пристально всматривался в прорехи своего кафтана, хватаясь за эту неприглядную действительность, чтобы не улететь окончательно в область фантазии. Его разсудок, носившийся, по прихоти судеб, в безпредельных пространствах фантазии, только этою нитью еще и был привязан к земле.

Молодая девушка, повидимому, не обращала на него никакого внимания. Она расхаживала по комнате, передвигала ту или другую скамейку, разговаривала с своей козой, повременам оттопыривала свою нижнюю губку. Наконец, она уселась к столу и Гренгуар мог досыта ею любоваться.

Вы, читатель, были в свое время ребенком и, быть может, настолько счастливы, что и до-сих-пор сохранили кое-какия свойства детства. Вероятно вам иногда случалось -- (с своей стороны, я это делывал по целым дням и считаю, что это были наилучшие дни моей жизни), -- вам не раз случалось, говорю я, в солнечный день следить, пробираясь от куста к кусту до берега ручья, изящное голубое или зеленое насекомое, известное под названием коромысла, которое неслось перед вами, описывая причудливо-ломанные линии своим полетом и задевая все встречные ветки, как бы лобзая их на-лету. Помните, с каким влюбленным любопытством вы смотрели на эти крылья, отливавшия пурпуром и лазурью и с легким жужжаньем разсекавшия воздух? Они казались каким-то маленьким вихрем, проносившимся мимо вас, и мелькали так быстро, что форма, находившаяся посреди их, становилась неуловимой. Это воздушное существо, смутно обрисовывавшееся сквозь дымку трепещущих крыльев, казалось вам чем-то призрачным, фантастичным, чем-то недоступным для глаза и для осязания. Но когда, наконец, насекомое садилось отдохнуть на остроконечную верхушку тростника и вы могли разсматривать, притаив дыханье, эти длинные газовые крылья, это продолговатое туловище, точно покрытое эмалью, эти глаза, похожие на два хрустальные шарика, -- помните, как велико было ваше изумление и как вы боялись, чтобы эта форма снова не исчезла в тумане и живое существо не превратилось в призрак? Припомните эти впечатления, и вы легко составите себе понятие о том, что испытывал Гренгуар, созерцая видимый и осязаемый образ той самой Эсмеральды, которая до сих пор лишь мелькала перед ним в вихре пляски, пенья и шумного возбуждение толпы.

-- Так вот это что такое, Эсмеральда! говорил он про себя, погружаясь все более и более в свои мечты и следя за нею задумчивым взглядом.-- Небесное создание и уличная танцовщица! Так много и так мало в одно и тоже время! Это она нанесла последний удар моей драме сегодня утром; она же и спасла меня от смерти сегодня вечером. Мой злой гений и мой добрый ангел!... А прехорошенькая женщина, клянусь честью!... И должно быть влюблена в меня без памяти, коли решилась взять меня при таких обстоятельствах... А кстати, добавил он, поднимаясь с своего места и движимый тем чутьем истины, которое лежало в основе его характера и его философии, -- не знаю хорошенько, как это так случилось, но ведь я её муж!

С этою-то мыслью в голове и во взгляде он подошел к молодой девушке с таким молодцоватым и влюбленным видом, что та попятилась назад.-- Что вам от меня надо? проговорила она.

-- И вы можете еще меня об этом спрашивать, божественная Эсмеральда! воскликнул Гренгуар таким страстным тоном, что сам удивился, услышав звук своего голоса.

Цыганка широко раскрыла свои большие глаза.-- Я не понимаю, что вы хотите этим сказать.

-- Как! воскликнул Гренгуар, разгорячаясь все более и более и ободряя себя мыслью, что, как бы то ни было, он имеет дело с невинностью, прошедшею школу Дворца Чудес, -- разве я не принадлежу тебе, прелестный друг, и разве ты не моя?

И в простоте сердечной он обхватил ее за талию.

Лиф цыганки выскользнул у него из рук, точно кожа угря. Одним скачком она очутилась на противуположном конце комнаты, наклонилась, выпрямилась, и в руке у неё очутился кинжал, прежде даже, чем Гренгуар успел разглядеть, откуда она его достала. Гневная и гордая, с раздувшимися губами, с расширенными ноздрями, с ярким румянцем на щеках и с молнией во взгляде, стояла она перед ним. В то же время белая козочка стала впереди своей госпожи и обратила к Гренгуару лоб, вооруженный двумя рогами, хотя и очень красивыми под покрывавшей их позолотой, тем не менее весьма острыми. Все это произошло в одно мгновение ока.

Воздушное коромысло превращалось в осу и при первом удобном случае готово было ужалить.

Наш философ остановился совсем озадаченный. Он поочередно поглядывал одуревшим взглядом то на молодую девушку, то на козу.

-- Мать Пресвятая Богородица проговорил он, как только изумление позволило ему говорить, -- вот так две бедовые особы!

Цыганка с своей стороны нарушила молчание.

-- А ты, как я вижу, предерзкий проходимец!

-- Извините, сударыня, отвечал Гренгуар, улыбаясь, -- но в таком случае, зачем же вы меня взяли в мужья?

-- Что-ж, им надо было дать тебя повесить?

-- Так у вас, спросил поэт, несколько разочарованный в своих любовных надеждах, не было другой мысли, когда вы выходили за меня замуж, как только спасти меня от виселицы?

-- А то какая же другая мысль могла у меня быть?

Гренгуар закусил губы.-- Вот как! проговорил он.-- Купидон, значит, еще не так благоприятствует мне, как я думал. Но, коли так, стоило ли попусту разбивать эту бедную кружку?

Между тем кинжал цыганки и рога козы все еще оставались в оборонительном положении.

-- Госпожа Эсмеральда, начал Гренгуар, заключимте мирный договор. Я не состою секретарем в суде Шатле, а потому не буду придираться к вам за то, что вы носите оружие в Париже, вопреки распоряжениям и запретам господина прево. Однако вам, конечно, не безъизвестно, что всего десять дней тому назад некто Ноэль Лекривен был приговорен к уплате штрафа в десять парижских су за то, что носил при себе шпагу. Ну, да это до меня не касается; перехожу прямо к делу. Клянусь вам спасением своей души, что не буду к вам приближаться без вашего согласия и разрешения; но, ради Бога, дайте мне поужинать!

В сущности, Гренгуар, как и г. Депрео, был весьма "мало сладострастен". Он вовсе не принадлежал к той породе удальцов мушкатерского пошиба, которые берут молодых девушек приступом, точно неприятельскую крепость. В любви, как и во всех других делах, он охотно держался выжидательной политики и средних путей. Хороший ужин в обществе прелестной молодой девушки казался ему, в особенности, когда он был голоден, отличным антрактом между прологом и развязкою любовного приключения.

Цыганка не отвечала. Она скорчила свою маленькую презрительную мину, выпрямила голову, точно птичка, и расхохоталась. Кинжал исчез так же быстро, как и показался. Гренгуар не мог разглядеть, куда оса прячет свое жало.

Минуту спустя на столе появились: ржаной хлеб, кусок свиного сала, несколько сморщенных картофелин и кружка с пивом. Гренгуар принялся есть с ожесточением. Судя по тому, как энергично его железная вилка стучала о фаянсовую тарелку, можно было подумать, что вся его любовь перешла в аппетит.

Молодая девушка, севшая насупротив поэта, глядела на него молча, очевидно занятая какою-то другою мыслью, которая минутами вызывала на лице её улыбку, а рука её тем временем поглаживала умную мордочку козы, нежно прижавшуюся к её коленям. Свеча из желтого воска освещала лица прожорливого гостя и задумчивой хозяйки.

Между тем Гренгуар, утолив первые потребности своего желудка, устыдился того, что оставил несъеденой всего на всего одну картофелину.

-- А вы сами ничего не кушаете, госпожа Эсмеральда! проговорил он.

Она только покачала отрицательно головою в ответь и взгляд её задумчиво устремился в потолок.

-- И о чем это она, чорт возьми, думает? спрашивал себя Гренгуар, перенося и свой взгляд туда, куда она смотрела.-- Не гримаса же этого каменного карлика, изваянного в самой верхней точке свода, поглощает до такой степени её внимание? Убей Бог мою душу! Уж. кажется, с кем другим, а с этим уродом мне нечего бояться сравнения.

И он окликнул ее громко:

-- Сударыня!

Она, повидимому, не разслышала его.

-- Госпожа Эсмеральда! повторил он еще громче.

Напрасный труд! Мысль молодой девушки, повидимому, унеслась далеко и голос Гренгуара безсилен был заставить ее вернуться оттуда, где она витала. По счастью, на помощь Гренгуару явилась коза: она начала тихонько теребить свою госпожу за рукав.

-- Что тебе, Джали? проговорила цыганка, как бы внезапно пробужденная от сна.

-- Она, должно быть, голодна, подсказал Гренгуар, обрадовавшись случаю завязать разговор.

Эсмеральда начала крошить хлеб, который коза грациозно ела прямо из её ладони.

Гренгуар не дал ей времени снова погрузиться в задумчивость.

-- Так вы не хотите, чтобы я был вашим мужем?

Молодая девушка пристально посмотрела на него и отвечала:

-- Нет!

-- А любовником? продолжал Гренгуар.

Она сделала свою презрительную гримаску и опять проговорила:

-- Нет!

-- Ну, а другом желаете меня иметь?

Она еще раз бросила на него пристальный взгляд и после минутного раздумья ответила:

-- "Быть может!"

Это "быть может", столь любезное философам, ободрило Гренгуара.

-- Знаете-ли вы, что такое дружба? спросил он.

-- Знаю, отвечала цыганка. Это значит быть братом и сестрой: дружба -- это когда две души так же близки одна к другой, как два пальца на руке; они друг с дружкой соприкасаются, но не смешиваются в одно.

-- А любовь? продолжал Гренгуар.

-- О, любовь!-- и голос её задрожал, глаза загорелись, -- это значить быть вдвоем и составлять одно существо. Любовь -- это когда мужчина и женщина перестают быть мужчиной и женщиной и становятся -- ангелом. Любовь -- это небо!

И говоря это, уличная танцовщица была так поразительно прекрасна, что Гренгуар не мог оторвать от неё глаз. Характер её красоты в эту минуту вполне гармонировал с восточною почти восторженностью её слов. Её розовые губки, пленявшия чистотою своих очертаний, были раскрыты в полуулыбку. Её ясный, невинный лоб как бы затуманивался на мгновение набегавшим на него облаком мысли, точно зеркало, подергивающееся влагой под дыханием человека; сквозь длинные, опущенные ресницы пробивались какие-то чудные лучи, придававшие её чертам ту идеальную прелесть, которую впоследствии съумел уловить Рафаэль в своих картинах, воспроизводящих слияние девственности, материнства и божества.

Гренгуар между тем продолжал.

-- Чем же надо быть, чтобы вам понравиться?

-- Надо быть мужчиной.

-- А я разве, по вашему, не мужчина?

-- Надо быть мужчиной с каской на голове, со шпагой в руке и с золотыми шпорами на ногах.

-- Прекрасно! воскликнул Гренгуар, -- значит без коня нет и мужчины. Вы любите кого нибудь?

-- То есть любовью?

-- Ну да, любовью?

Она с минуту помолчала в раздумьи и затем проговорила с каким-то особенным выражением:

-- Это я вскоре буду знать.

-- А почему вы не можете узнать это сегодня же вечером? нежно спросил поэт.-- Почему вам не полюбить меня?

Она взглянула ему серьезно в лицо.

-- Я могу полюбить только такого мужчину, который съумеет защитить меня.

Гренгуар покраснел и понял, что дело его обстоит незавидно. Молодая девушка очевидно намекала на ту плохую подмогу, которую он оказал ей в минуту опасности, угрожавшей ей два часа тому назад. Это воспоминание, затерявшееся было среди массы других впечатлений, которые он пережил в этот вечер, теперь снова ожило в его памяти. Он ударил себя рукою по лбу.

-- А кстати, сударыня, проговорил он,-- мне собственно с этого следовало бы и начать. Прошу у вас извинения за мою глупую разсеянность. Как вы вырвались из когтей Квазимодо?

Вопрос этот заставил цыганку встрепенуться.

-- О, отвратительный горбун! проговорила она, закрывая лицо руками.

И она содрогалась точно от сильного холода.

-- Точно, что отвратительный! подтвердил Гренгуар, не упуская между тем из виду свою мысль. но как вы от него избавились?

Эсмеральда улыбнулась, вздохнула и промолчала.

-- И вы не знаете, зачем он вас преследовал? продолжал Гренгуар, стараясь обходом вернуться к интересовавшему его вопросу.

-- Не знаю, отвечала молодая девушка. И она с живостью добавила: -- Но ведь и вы меня преследовали. Зачем вы это делали?

-- По чести, отвечал Гренгуар, я тоже этого не знаю.

Настало молчание. Гренгуар чертил по столу своим ножем. Молодая девушка улыбалась и, казалось, смотрела на какой-то предмет, который она одна видела сквозь стену. Вдруг она запела чуть слышным голосом:

Quando las pintadas aves

Mudas estan, y la tierra...

Туг пение её оборвалось и она принялась ласкать Джали.

-- А славная у вас козочка, заметил Гренгуар.

-- Это моя сестра.

-- Почему вас зовут Эсмеральдой? продолжал поэт.

-- Право, не знаю.

-- Но однако?

Она вынула из-за лифа небольшой мешочек продолговатой формы, который она носила на шее, прикрепленным к цепочке из крупных зерен. Этот мешочек издавал сильный запах камфары. Он был обтянут зеленой шелковой материей и в средине украшен крупной бусиной из зеленого стекла, представлявшей подражание изумруду.

-- Быть может, проговорила она, меня назвали Эсмеральдой вот из-за этого {Esmeralda, по-французски emeraude,-- изумруд.}.

Гренгуар хотел-было взять мешочек в руки, но она попятилась назад.-- Не дотрогивайтесь до него! воскликнула она.-- Это талисман. Либо ты повредишь ему, либо он повредит тебе.-- Любопытство поэта подстрекалось все более и более.

-- Кто же вам дал эту вещь?

Она приложила палец ко рту и спрятала мешочек за лиф.

Он пробовал предложить ей другие вопросы, но она отвечала неохотно.

-- Что значит слово Эсмеральда?

-- Не знаю.

-- Из какого оно языка взято?

-- Должно быть оно -- египетское.

-- Я и сам так думал, заметил Гренгуар.-- Так вы не во Франции родились?

-- Не знаю.

-- Есть у вас родители?

Она запела на мотив старинной песни:

Mon père est oiseau

Ma mère est oiselle.

Je passe l'eau sans nacelle

Je passe l'eau sans bateau.

Ma mère est oiselle

Mon père est oiseau *).

*) "Мой отец -- вольная птица, моя мать -- малая птичужка. Без челна проношусь я через реку, без челна и без лодки. Моя мать -- малая птичужка, мой отец -- вольная птица". Прим. пер.

-- Чудесно, проговорил Гренгуар. Сколько вам было лет, когда вы прибыли во Францию?

-- Я была совсем маленькая.

-- А в Париж давно ли вы попали?

-- В прошлом году. В ту самую минуту, когда мы входили в город Папскими воротами, над головами вашими пронеслась на юг малиновка. Это было в конце Августа. Я тогда же подумала: ну, зима, должно быть, будет холодная.

-- И она точно была холодная, сказал Гренгуар, обрадовавшись этому началу разговора.-- Я всю зиму только и делал, что согревал пальцы дыханием. Так вы, значит, обладаете даром предсказывать будущее?

-- Нет.

-- Скажите, этот человек, которого вы называете герцогом египетским,-- он предводитель вашего племени?

-- Да.

-- А ведь это он нас сочетал браком! робко заметил поэт.

На лице её появилась обычная презрительная гримаса.-- Я даже имени твоего не знала, проговорила она.

-- Моего имени? Если желаете знать, меня зовут Пьер Гренгуар.

-- Я знаю другое имя, которое куда лучше будет, отвечала она.

-- Злая! воскликнул поэт. Ну, да я на вас не могу сердиться. Послушайте, вы меня, быть может, больше полюбите, если узнаете лучше, и потом, вы мне разсказали вашу историю с такой доверчивостью, что и я, так сказать, обязан заплатить вам доверием. И так, знайте, что меня зовут Пьер Гренгуар, и что я сын одного нотариуса из Гонесса. Отец мой был повешен бургундцами; матери моей пикардцы распороли брюхо; это произошло во время осады Парижа, лет двадцать тому назад. Таким образом, я шести лет от роду остался сиротою, и был выброшен на парижскую мостовую. Как я прожил от шести до шестнадцати лет, право, не знаю. Кормился я тем, что когда торговка фруктами даст мне сливу, когда булочник бросит мне корку хлеба. По вечерам меня подбирали патрульные солдаты и отводили в тюрьму; там я находил вязанку соломы, на которой мог выспаться. Все это, однако же, как видите, не помешало мне вырости худым и долговязым парнем. Зимою я грелся на солнышке и находил весьма глупым тот обычай, по которому огни Иванова дня зажигаются только летом. Шестнадцати лет я задумал пристроиться к какой нибудь профессии. Перепробовал я всевозможные звания. Сначала я поступил в солдаты, но оказался не достаточно храбр; затем я сделался монахом, но у меня не хватило набожности, и потом, пить я не умею. С горя, пошел я было в плотники, но тут у меня силы в руках не хватило. Меня всего больше тянуло сделаться школьным учителем. Правда, я даже грамоты не знал, но это еще была не беда. Долго-ли, коротко-ли, я заметил, что мне для всякого занятия чего нибудь да недостает; а потому, видя, что я ни на что не гожусь, я порешил, что мне всего лучше сделаться поэтом и виршеплетом. Это такое ремесло, которому всегда можно посвятить себя, когда ведешь бродяжническую жизнь, и потом это все-таки лучше, чем промышлять воровством как мне советовали иные молодые жулики из моих приятелей. По счастью, я в одно прекрасное утро встретился с Клодом Фролло, достопочтенным архидиаконом собора Парижской Богоматери. Он принял во мне участие и ему-то я обязан тем, что стал в настоящее время настоящим литератором, знающим латынь во всем её объеме, от Цицерона и до творений отцов целестинцев, и искусным как в схоласитке и риторике, так и в стихосложении,-- этой премудрости из премудростей. Я -- автор той мистерии, которую представляли сегодня при большом стечении народа и с громадным успехом в большой зале "Дворца Правосудия". Я также сочинил трактат о необычайной комете 1465 г., от которой один человек помешался; в трактате этом будет шестьсот страниц. Случалось мне пожинать и многие другие лавры. Маракуя малую толику в артиллерийском деле, я работал при отливке той большой пушки, которую, как вы помните, конечно, разорвало в то самое время, когда ей производили испытание, причем двадцать четыре человека из толпы, собравшейся посмотреть на испытание, были убиты. Как видите, я, можно сказать, не дурная партия. Я знаю множество весьма забавных штучек, которым я научу вашу козу; так, например, я умею передразнивать епископа парижского, этого проклятого лицемера, мельницы которого окачивают своими брызгами всех прохожих на Мельничьем мосту. И потом, моя мистерия принесет мне много денег чистоганом, если мне только за нее заплатят. Словом я сам, мои дарования, моя ученость и мое искусство в литературном деле -- к вашим услугам; я готов жить с вами, как вам будет угодно -- в целомудрии, или в веселии,-- как муж с женою, буде вам то будет не противно, или-же как брат с сестрою, если вы найдете, что так лучше.

Гренгуар замолк, выжидая, какое впечатление его речь произведет на молодую девушку. Она смотрела на землю.

-- Феб! проговорила она в полголоса. Затем, обернувшись к поэту, вдруг спросила: -- Что это значит -- Феб?

Гренгуар, хотя и не понял, какое соотношение может существовать между его речью и подобным вопросом, не прочь был воспользоваться случаем, чтоб блеснуть своей ученостью. А потому он отвечал, приосанившись:-- Это такое латинское слово, которое означает -- с олнце.

-- Солнце! повторила она.

-- Это имя одного красавца-стрелка, который был богом.

-- Богом! проговорила цыганка, и в голосе, которым она это сказала, звучала какая-то задумчивая и страстная нота.

В эту минуту один из её браслетов разстегнулся и упал на пол. Гренгуар быстро наклонился чтобы поднять его. Когда он снова выпрямился, молодая девушка и коза исчезли. До слуха его донесся скрип задвигаемого засова: то запиралась наружная дверь коморки, смежной с той комнатой, в которой он находился.

-- Позаботилась-ли она, по крайней мере, оставить мне на чем спать? спросил себя наш философ.

Он обошел всю комнату. Единственным приспособлением, мало-мальски могущим служить для ночного отдыха, оказался довольно длинный деревянный ларь; да и то крышка этого ларя была покрыта резьбою. Гренгуар, растянувшись на ней, испытал ощущение, подобное тому, которое испытал бы великан, улегшись на гребнях Альп.

-- Ну, делать нечего, проговорил он, укладываясь на своем ложе на сколько мог удобнее,-- надо покориться своей участи. А жаль! в этой свадьбе, справленной посредством разбитой кружки, было что то простодушное и допотопное, придававшее ей особенную прелесть.