Книга вторая. VI. Разбитая кружка

Наш поэт некоторое время бежал со всех ног, сам не зная куда; он не раз с разбега ударялся головою об углы домов, перескакивал через канавы, метался то в тот, то в другой переулок, отыскивая выхода среди безконечных извилин этого старого квартала центрального Рынка и пробуя в своем паническом страхе то, что на изящном латинском языке старинных хартий называется "tota via, cheininum et viariao. Наконец, он остановился, во-первых, потому, что у него захватило дыхание; а во-вторых потому, что его, так сказать, за ворот схватила некая диллема, внезапно представившаяся его уму.-- Мне кажется, maître Генгуар, проговорил он, обращаясь к самому себе и приставив палец ко лбу,-- что вы бежите совершенно зря. Маленькие сорванцы не меньше вас испугались. Если не ошибаюсь, вы слышали как стук их деревянных башмаков удалялся с сторону полудня, между тем как вы убегали по направлению к северу. А из сего следует одно из двух: либо они окончательно обратились в бегство, и тогда тюфяк, который они должны были позабыть с перепугу, может послужить вам той самой гостеприимной постелью, которой вы ищите с утра; сама статуя Богоматери посылает вам это чудесное избавление за то, что вы в честь Её устроили поучительное представление, с подобающими переодеваниями и сценическими эффектами. Либо ребятишки не обратились в бегство, и тогда они подожгли тюфяк, а это даст вам тот самый огонь, в котором вы так нуждаетесь, чтобы обсушиться, обогреться и увеселить свое сердце. Быт может, благая статуя, что стоит на углу, для этого только и послала смерть Жегану Мобону, и с вашей стороны весьма глупо удирать сломя голову, точно пикардиец перед французом, оставляя позади себя то, чего вы ищите впереди. Вы, просто-напросто,-- дурак, maître Гренгуар!"

Сделав это размышление, он повернул назад, и, соображая, на сколько хватало его уменья, расположение местности, прислушиваясь ко всем звукам и нюхая воздух, пробовал найти дорогу к вожделенному матрацу, но все было напрасно. Дома, улицы и переулки образовали такия невообразимо путанные линии, что он на каждом шагу останавливался в недоумении, не зная куда повернуть, и чувствовал себя среди этого сцепления темных проходов в более безвыходном положении, чем если бы ему прошлось ориентироваться среди лабиринта внутренних покоев и ходов отеля де Турнель. Наконец, он потерял терпение и торжественно воскликнул: "Да будут прокляты все перекрестки! Сам диавол их понаделал по образцу своего трезубца".

Восклицание это несколько облегчило его и отблеск красноватого света, который он в эту минуту заметил в самом конце длинного и узкого переулка, окончательно возстановил его душевную бодрость.-- "Слава Богу! проговорил он. Это, должно быть, вон там. Это мои матрац горит!" И, уподобив себя кормчему корабля, тонущого во мраке, благочестиво приветствовал мелькнувший перед ним свет: "Salve, maris Stella!" {"Привет тебе, Звезда моряка!" Прим. пер. }

Едва успел он сделать несколько шагов по переулку, который шел под гору, был немощён и с каждым шагом становился все грязнее и все круче спускался вниз, как он заметил нечто довольно странное. В переулке господствовало своего рода оживление. На всем протяжении его, там и сям, ползли какия-то неопределенные, безформенные массы; все они направлялись к свету, мерцавшему в конце переулка, и походили на тех неуклюжих насекомых, которые по ночам, переползая с одного стебля травы на другой, пробираются к огню, разведенному пастухом.

Человек, у которого в кармане так пусто, что он сам его не может прощупать, обыкновенно отличается безстрашием и готов ринуться в какия угодно приключения. Гренгуар продолжал идти, как ни в чем не бывало, и вскоре напал на одну из этих личинок, которая наиболее вяло тащилась во след за остальными. Подойдя поближе, он увидел, что это просто безногий калека, ползущий на руках, точно паук, у которого оборвали все лапы, кроме двух передних.

В ту минуту, когда он поровнялся с этим пауком, наделенным типом человека, тот обратился к нему с жалобным возгласом: "La buona mancia, signor, la buona rnancia!"

-- А пускай тебя дьявол унесет, и меня вместе с тобой, если я понимаю, что ты говоришь! проворчал Гренгуар и прошел мимо.

Несколько далее он нагнал другую из этих движущихся масс и разглядел ее. То был калека с изувеченными ногами и руками; то и другое было у него изувечено до такой степени, что сложная система костылей и деревянных ног, поддерживавших его, придавала ему вид каких-то ходячих лесов, сооруженных каменщиками для постройки дома. Гренгуар, предпочитавший возвышенные и классическия сравнения, уподобил его живому треножнику Вулкана.

Этот живой треножник поклонился ему на-ходу, но поклонился довольно оригинальным образом: шляпу, снятую с головы, он поднес как раз к подбородку Гренгуара, держа ее на подобие таза для бритья, и при этом крикнул на ухо поэту: "Senor Caballero, para comprar un pedazo da pan!"

-- И этот тоже как-будто обладает даром слова, проговорил Гренгуар,-- только язык-то у него уж больно мудреный и он счастливее меня, если его понимает.

Затем, ударив себя по лбу, он воскликнул, довольно круто переходя к совсем иному порядку мыслей: -- А кстати, что значило это слово: "Эсмеральда", которое эти проклятые школяры вопили сегодня утром?!

Он хотел ускорить шаги, но в третий раз нечто преградило ему путь. Это нечто, или, вернее, этот некто был слепец,-- малорослый слепец, с бородатым лицом еврейского типа, который, гребя палкою и. пространстве вокруг себя, точно веслом, и тащась на буксире у большой собаки, проговорил в нос, обращаясь к нашему поэту с венгерским акцентом: "Facitote caritatem!"

-- Ну, слава тебе Господи! обрадовался Гренгуар, хоть один заговорил по-христиански. А должно быть у меня вид большого милостивца, что ко мне обращаются с просьбами о подаянии, даже в эти критические минуты, переживаемые моим кошельком.-- Друг мой! обратился он к слепцу, на прошлой неделе я продал последнюю свою рубашку; это значит, другими словами, блого ты понимаешь язык Цицерона: "Vendidi hebdomade nuper transita ineam ultimam chemisam!"

Сказав это, он повернулся к слепцу спиною и продолжал свою дорогу. Но слепец, с своей стороны, ускорил шаги, догоняя Гренгуара: а там, глядь, и калека на костылях, и безногий, ползающий на руках, пустились за ним в догонку, стуча по мостовой своими костылями и деревяшками. Немного погодя, все трое, толкая друг друга, чтоб поближе пробраться к Гренгуару, обступили бедного поэта и заголосили, каждый по своему:

-- Caritatem! распевал слепой.

-- La buona rnancia! распевал безногий.

А калека с изувеченными руками и ногами подтягивал им, твердя: "Un pedazo de pan!"

Гренгуар заткнул себе уши. "Да это столпотворение вавилонское!" воскликнул он.

И он пустился бежать. За ним побежал слепой. За слепым припустился хромой, а за хромым безногий.

По мере того, как Гренгуар углублялся в переулок, вокруг него, точно из земли, выростали слепые, безногие, хромые, безрукие, кривоглазые и прокаженные с отвратительными язвами. Все это выползало на улицу, кто из домов, кто из смежных переулков, кто из отдушин подвалов, все это ревело, мычало, вопило, и, ковыляя, устремлялось к светлой точке в конце переулка, толкаясь и валяясь в грязи, точно улитки после дождя.

Гренгуар, от которого три преследователя его все еще не отставали, и который в толк не мог взять, чем все это кончится, растерянно подвигался среди этой толпы, обходя хромых, шагая через безногих и то и дело увязая ногами в кишевшем вокруг него муравейнике калек, подобно тому капитану английского судна, который набрел на стадо краббов.

Ему пришла мысль попробовать, нельзя ли повернуть назад. Но было уже слишком поздно. Весь этот легион сомкнулся позади его, да о трое нищих, специально его преследовавшие, не были расположены выпустит свою добычу. И так он продолжал свой путь, толкаемый вперед и напором этой неудержимой волны, и страхом, и овладевшим им умопомрачением, под влиянием которого ему казалось, что все это какой-то страшный сон.

Наконец, он достиг конца переулка. Оказалось, что переулок выходит на огромную площадь, по которой были разсеяны тысячи огней, мерцавших в ночном влажном воздухе. Гренгуар бросился на эту площадь, надеясь, что быстрота его ног поможет ему ускользнуть от трех немощных чудовищ, цеплявшихся за него.

-- Onde vas hombre? {"Эй, приятель, куда!" Прим. пер. }, окликнул его калека, отбрасывая свои костыли и пускаясь бежать за ним на паре самых здоровенных ног, которые когда либо шагали по парижской мостовой.

В то же время безногий, встав на ноги, надел ему на голову тяжелую деревянную чашку, подкованную железом, которая служила ему при ползаньи на руках, а слепой смотрел ему в лицо сверкающими глазами.

-- Господа! Куда же это я попал? в ужасе проговорил поэт.

-- Во Двор Чудес, подсказал четвертый призрак, успевший подойти в эту минуту.

-- С нами сила крестная! пробормотал Гренгуар. Я вижу, что слепые видят и хромые ходят, но где же разгадка всего этого?

Зловещий хохот раздался ему в ответь. Злополучный поэт бросил взгляд вокруг себя. Он действительно находился посреди этого грозного Двора Чудес, куда еще ни разу до сих пор ни один добропорядочный гражданин не проникал в такой поздний час; то был заколдованный круг, в котором служители суда Шатле и стражники парижского прево, отваживавшиеся перешагнуть за заповедную его черту, исчезали безследно. То была твердыня всевозможных мазуриков, отвратительная бородавка, безобразившая лицо Парижа. Из этой клоаки каждое утро выливался тот поток пороков, нищенства и бродяжничества, который всегда заливает улицы столиц; а на ночь тот же поток возвращался в покинутое вместилище. В этот чудовищный улей каждый вечер сносили свою добычу разные трутни общественного порядка. То была какая-то богадельня для всевозможных лицемерии; тут находили себе приют и цыган, и разстрига монах, и сбившийся с пути школяр; тут гнездились негодяи всех наций -- испанцы, итальянцы, немцы,-- и всех вероисповеданий -- жиды, христиане, магометане, идолопоклонники; все это, покрытое поддельными язвами, нищенствовало днем, а ночью преобразовывалось в разбойников. То была, словом, какая-то громадная уборная, в которой, в описываемую нами эпоху, происходило одеванье и раздеванье всех актеров этой вечной комедии, разыгрываемой воровством, проституцией и убийством на мостовой Парижа.

Двор Чудес представлял обширную площадь неправильной формы, плохо вымощенную, как и все площади тогдашнего Парижа. Там и сям горели костры, вокруг которых кишели группы людей какого-то странного вида. Все это двигалось взад и вперед и шумело. Слышались взрывы визгливого хохота, плач детей, женские голоса. Головы и руки этой толпы, обрисовывавшияся черными силуэтами на фоне света от костров, выделывали странные телодвижения. Изредка, по земле, на которую падал дрожащий свет огней, в перемежку с тенями неопределенных очертаний, проходили какия-то загадочные существа: не то собака, похожая на человека, не то человек, похожий на собаку. В этом царстве отверженцев, точно в преддверии ада, сглаживались, повидимому, пределы, разделяющие расы людей и породы животных. Мужчины, женщины, скоты безсловесные жили здесь смешанными, как попало; не было различие ни между старостью и детством, ни между здоровьем и болезнью. Все у этого народа было общее и сваливалось в одну безпорядочную груду.

При колеблющемся слабом свете огней Гренгуар, не взирая на свое смущение, мог разглядеть, что площадь кругом обстроена старыми домами, с заплесневшими фасадами, изрытыми трещинами и покрытыми заплатами. Эти фасады, в каждом из которых виднелось по одному или по два освещенных оконца, казались Гренгуару огромными головами каких-то злобных и уродливых старух, которые, выстроившись кругом, помигивая глазами, глядели на шабаш.

То был какой-то новый мир, неведомый, неслыханный, безобразный, пресмыкающийся по земле и кишащий фантастическими существами.

Гренгуар, стиснутый тремя нищими, руки которых сжимали его точно тиски, и ошеломленный массою других лиц, которые волновались и вопили вокруг него, терялся все более и более; он призывал на помощь все свое присутствие духа, чтобы припомнить, какой день недели был в ту пору. Уж не суббота ли? {Суббота -- день, когда ведьмы справляют свой шабаш.} Но все его усилие были напрасны. Память изменила ему, и нить его мыслей была порвана. Он во всем сомневался, находился в каком-то безпомощном колебании между тем, что он видел, и тем, что он чувствовал, и мог только задаваться неразрешимым вопросом: "если я существую, то существует вот это все? а если все это существует, то уж, полно, существую ли я?"

В эту минуту, среди неопределенного гула толпы, окружавшей его, раздался крик, в котором он отчетливо разслышал:

"К королю, отведите его к королю!"

-- Мать Пресвятая Богородица! подумал Гренгуар, да здесь королем может быть только козел {Козел играл весьма видную роль на шабашах, или так называемых "черных мессах", куда в средние века стекались громадные массы населения. На этих странных ночных празднествах, получивших свое название оттого, что во время их пародировались обряды католической обедни, предметом общого поклонения был козел. Ему, как олицетворению сатаны, воздавались почести в довольно циничных формах. Прим. пер. }.

-- К королю, к королю, повторяли голоса.

Его подхватили. Каждый наперерыв спешил вцепиться в него. Но трое нищих не выпускали его и с криком вырывали у остальных. "Он наш!" вопили они.

Кафтан поэта, уже без того весьма хилый, испустил дух в этой борьбе. Пока его вели по этой ужасной площади, он успел несколько придти в себя. К нему вернулось чувство действительности.

Он начинал осваиваться с атмосферой этого места. В первую минуту между ним и всеми окружающими предметами разстилался какой-то туман, в котором все образы представлялись ему как бы во сне, и во мгле которого все очертание дрожали, все формы искажались и все размеры безобразно увеличивались, превращая неодушевленные предметы в химеры, а людей -- в призраки. Мало-по-малу эта галюцинация разсеялась и окружающее предстало перед ним в более естественном виде и в менее преувеличенных размерах. Действительность вступала в свои права.

Она резала ему глаза, язвила ему ноги и разрушала всю ужасающую поэзию его мечты. Волей-неволей пришлось убедиться, что он не по Стиксу плывет, а шагает по грязи; что его толкают не демоны, а мазурики; что вопрос идет не о его душе, а просто-на-просто о его жизни (так как у него не было того могущественного примирителя, который посредничает между разбойником и честным человеком, т. е. кошелька, набитого деньгами). Словом, вглядевшись в оргию поближе и более хладнокровным взглядом, он с шабаша упал в кабак.

Двор Чудес, действительно, был ничто иное, как кабак, но, кабак разбойничий, в котором не одним вином пахло, а и кровью

Картина, которую он увидел перед собою после того, как оборванцы, конвоировавшие его, привели к месту назначения, была не такого свойства, чтоб в ней могло быть место поэзии, хотя бы даже поэзии ада. То была прозаическая и грубая действительность таверны, более прозаичная и грубая, чем где-либо. Если бы дело происходило не в XV столетии, то мы сказали бы, что Гренгуар от Микель-Анджело спустился до Калло,

Вокруг яркого огня, разведенного на круглой каменной плите и лизавшого своими языками накалившуюся до-красна решетку тагана, на котором в эту минуту ничего не варилось, было разставлено, как попало, несколько столов из полусгнившого дерева; ни один лакей-геометр не позаботился о том, чтобы расположить их в строго параллельном порядке, или, по-крайней-мере, поправить расположение там, где они пересекались под слишком уж необычайными углами; на этих столах видны были там и сям сосуды, до верху наполненные вином и пивом, а вокруг сосудов теснились вакхическия лица, побагровевшия от отблеска огня и от вина. В одном углу можно было видеть пузатого мужчину с развеселым лицом, который шумно целовал плотную и мясистую проститутку. В другом месте мнимый солдат-ветеран,-- "шутник", как принято было называть проходимцев этой категории на воровском языке, насвистывая, разматывал тряпицы, которыми у него была обвязана небывалая рана, и расправлял здоровенное колено, успевшее отечь под безчисленными бандажами, которыми оно было опутано с утра. Далее, другой убогий был занят как-раз обратным делом и разрисовывал бычачьей кровью и соком желтомолочника ту язву на ноге, которую ему предстояло завтра выдавать сострадательным душам за "божеское попущение". Еще несколько далее, мнимый странник, одетый, как и подобает пилигриму, репетировал "жалостный стих" о блаженной Рене, не забывая тянуть слова в нос. Рядом юный молокосос упражнялся в подделывании припадков падучей болезни под руководством старого воробья, который учил его, как надо жевать кусок мыла для того, чтобы на губах показывалась пена. Тут же попрошайка, яко бы страдающий водянкой, освобождался от своих мнимых отеков, причем две воровки, сидевшие поблизости от него, зажимали себе носы и ругались между собою из-за ребенка, украденного ими в этот вечер. Все эти подробности, два века спустя, показались до того забавными при дворе, как разсказывает Соваль, что король ими развлекался от скуки и они были включены в королевский балет "Ночь", состоявший из четырех отделении и дававшийся на сцене театра в Малом Бурбонском дворце.-- "Никогда, добавляет один из очевидцев представления, дававшагося в 1653 г.,-- внезапные метаморфозы Двора Чудес не были так удачно воспроизведены. Бенсерад предпослал им с своей стороны довольно миленькое стихотворение".

Во всех углах кабака раздавались раскаты грубого хохота и циничные песни. Каждый наровил говорить сам, приправляя свою речь прибаутками и крепкими словцами, и не слушал, что говорит сосед. Собутыльники чокались кружками; при столкновении кружек зарождались ссоры, а разбитые кружки раздирали новые прорехи в лохмотьях.

Большая собака сидела, поджав под себя хвост и уставившись на огопь. При оргии этой присутствовало также несколько детей. Украденный ребенок плакал и кричал. Другой, толстый мальчуган лет четырех, сидел, свесив ноги, на скамье, которая была слишком высока для него, и молча выглядывал из-за стола, который доходил ему по самый подбородок. Третий ребенок с серьезным видом размазывал по столу сало, которое натекло со свечи. Наконец, четвертый, совсем маленький, сидел весь вымазанный, и почти исчезал в котле, куда он забрался; этот ребенок скреб котел осколком черепицы, извлекая из него такие звуки, что Страдивариус, заслышав их, упал бы в обморок.

К самому огню была придвинута бочка, а на бочке возседал нищий. Это-то и был король, сидевший на своем престоле.

Трое нищих, присвоившие себе Гренгуара, как законную свою добычу, подвели его к бочке. Вакханалия прервалась и все на минуту затихли, кроме ребенка, продолжавшого скребсти котел. Гренгуарь боялся дышать и не смел поднять глаз.

-- Hombre, quita tu sombrero! проговорил один из трех нищих, овладевших им, и, прежде чем Гренгуар успел сообразить, что бы это могло значить, другой нищий пояснил смысл слов своего товарища, стащив шляпу с головы пленника. Шляпенка, была, правда, плохенькая, но она еще могла бы служить своему хозяину прикрытием от дождя, или от солнца. Гренгуар проводил ее вздохом. Между чем король заговорил с высоты своей бочки:

-- Это что за прощалыга такой? спросил он.

Гренгуар вздрогнул. Голос этот, хотя и звучавший теперь угрозою, напомнил ему другой голос, который утром этого дня нанес первый удар его мистерии, прогнусив, среди благоговейно затихшей публики, свое: "подайте, Христа ради!" Гренгуар поднял голову. Действительно, то был Клонен Трульёфу!

Клонен в королевском своем облачении смотрел точь-в-точь таким же оборванцем, как и всегда. Только рана исчезла у него на руке; в этой последней он держал один из тех белых кожаных ремней, которые тогдашними блюстителями порядка употреблялись, чтобы разгонять толпу, и которые так и назывались метелками (ballayes). На голове у него был какой-то круглый, сверху закрытый убор; трудно было разобрать, что это такое: детская ли шапочка, или корона.

Между тем Гренгуар, сам хорошенько не зная почему, несколько приободрился, узнав в короле Двора Чудес своего ненавистного нищого из большой залы Дворца Правосудия.

-- Господин, забормотал он... Монсиньор... Государь... Скажите, как мне вас называть? спросил он наконец, дойдя до кульминационного пункта своих величаний, и не зная как ему еще усилить их или ослабить.

-- Можешь звать меня, как хочешь, -- монсиньором, величеством, или товарищем, но кончай скорее. Что ты имеешь сказать в свою защиту?

-- В мою защиту? подумала, про себя Гренгуар,-- однако дело-то, как видно,-- тово!..-- И он продолжал, заикаясь:-- Я тот самый человек, который сегодня утром...

-- Клянусь ногтями дьявола! воскликнул Клонен.-- Что ты мне там городишь? Говори свое имя, сволочь, и ничего более! Слушай: ты находишься в присутствии трех могущественных государей: государи эти -- я, Клонен Трульёфу, король Тунский, наследник великого Коезра, верховного сюзерена воровского царства; затем Матиас Гунгад Спикали, герцог Египта и Цыганщины,-- вон тот самый желтый старикашка, у которого голова обвязана тряпицей, и, наконец, Гильом Руссо, повелитель Галилейской империи, -- вон тот толстяк, что ласкает девку и не слушает нас. Мы -- твои судьи. Ты проник в воровское царство, не будучи его гражданином; ты нарушил привиллегию нашего города. Ты должен понести наказание, если только ты не capon, не franc mitou и не rifod é , или, как это говорится на языке честных людей, не карманный вор, не нищий и не бродяга. Быть может ты принадлежишь к которому нибудь из этих разрядов? В таком случае оправдывайся, говори, какое твое звание?

-- Увы! проговорил Гренгуар, я не имею чести принадлежать ни к одной из этих корпораций. Я просто автор...

-- Этого довольно! отрезал Трульёфу, не давая ему договорить.-- Тебя сейчас повесят. В сущности, ничто не может быть проще, господа добропорядочные буржуа: как вы поступаете с нашими, когда они попадают к вам, так и мы поступаем с вашими, когда они попадают к нам. Закон, который вы издали для бродяг, бродяги применяют к вам. Надо же, в самом деле, от времени до времени, видеть, как под пеньковым ожерельем подергивается лицо честного человека; это облагораживает виселицу. Так готовься же, приятель; можешь раздать свою рваную одеженку вот этим девицам на память; я сейчас тебя повешу для потехи бродяг, а ты отдашь им свой кошелек, чтобы они выпили за твое здоровье. Если ты святоша и считаешь нужным позаботиться предварительно о спасении своей души, то вон там, в чану, ты найдешь отличное каменное изображение святого, которое мы украли из церкви св. Петра. Даю тебе четыре минуты на душеспасительные занятия.

Речь эта бросила в дрожь нашего поэта.

-- Ай да Клонен Трульёфу! воскликнул повелитель Галилейской империи, разбивая свою кружку об стол;-- клянусь душою, он проповедует так, что хоть бы и самому святейшему отцу нашему папе, так только что в пору.

-- Господа вельможные повелители и короли, начал Гренгуар спокойным голосом (каким то чудом к нему вернулась в эту минуту вся твердость его духа и он говорил, не смущаясь):-- вы, конечно, находитесь под влиянием недоразумения. Надо вам сказать, что имя мое -- Пьер Гренгуар; я -- тот самый поэт, мистерию которого представляли сегодня в большой зале Дворца Правосудия.

-- А, так это ты, приятель! воскликнул Клонен.-- Я сам там был, чорт возьми! Ну, дружище, из-за того, что мы, по твоей милости, проскучали утро, еще не резон тебе не быть повешенным вечером.

-- Однако, подумал Гренгуар, не легко мне будет вывернуться из беды!-- Тем не менее, он сделал еще одну последнюю попытку: -- Я не вижу, почему поэтов не хотят сопричислить к бродягам. Если все дело в том, чтобы не иметь пристанища, то ведь Эзоп безприютно шатался по свету; если нужно быть нищим, то разве Гомер не нищенствовал? а что касается воровства, то Меркурий был вором...

-- Ты, однако, я вижу, хочешь нам зубы заговорить своей абракадаброй, перебил его Клопен.-- Оставь-ка эти штуки и, без разговоров, марш на виселицу!

-- Извините, могущественнейший монарх Тунский! возразил Гренгуар, отстаивая пядь за пядью поле сражения за собою.-- Дело, действительно, стоит того, чтобы в него хорошенько вникнуть... позвольте, одну только минуточку... выслушайте меня... Не можете же вы осудить меня, не выслушав...

На его беду голос его терялся среди происходившого кругом адского шума. Маленький ребенок продолжал с большим усердием, чем когда либо, водить своей черепицей по стенкам котла; в добавок какая-то старуха в эту минуту поставила на таган горшок с жиром, который шипел и пищал на огне, издавая звуки, похожие на визг толпы ребятишек, преследующих маску во время карнавала.

Между тем Клопен Трульёфу, повидимому, посоветовался с герцогом Египетским и с повелителем Галилейской империи, который был мертвецки пьян. Затем он крикнул раздраженным голосом:-- "Молчать!" Но так как ни котел, ни горшок с жиром не послушались этого окрика и продолжали свой дуэт, то он соскочил с своей бочки, и толкнул ногою котел, который откатился шагов на десять вместе с ребенком; другой такой пинок достался горшку, из которого весь жир вылился в огонь. Возстановив, таким образом, порядок, Клопен снова величественно уселся на своем троне, не обращая внимание ни на плач ребенка, ни на ворчанье старухи, ужин которой сгорал великолепным белым пламенем.

По знаку, поданному Клопеном, герцог Египетский, повелитель Галилейский и разные высшие чины воровского царства разместились около него полукругом. Гренгуар, которого нищие продолжали крепко держать, очутился в средине этого полукруга. Куда бы он ни обратил свой взгляд, всюду его обступал сплошной ряд лохмотьев, пестрых тряпиц и дешевых побрякушек, вил, топоров ног, выписывавших, под действием опьянения, причудливые узоры, толстых обнаженных рук, угрюмых, поблекших и осовелых лиц. Посреди этого-то судилища отверженцев возседал Клопен, как дож этого сената, как король этих пэров, как папа этого конклава; он выделялся между ними, во-первых, высотой своей бочки, а во-вторых, каким-то горделивым, мрачно сосредоточенным и грозным выражением, светившимся в его зрачках и сглаживавшим то, что было чисто животного в этом профиле бродяги. Он походил на кабана, попавшого в стадо свиней.

-- Слушай, сказал он Гренгуару, поглаживая свой уродливый подбородок рукою, покрытою мозолями, я не вижу никаких причин, почему бы тебе не быть вздернутым на виселицу. Правда, это тебе, повидимому, не нравится, да оно и понятно: ваша братия, добропорядочные буржуа, к этому непривычны. Вам это кажется уж ни весть каким важным делом. А впрочем, мы тебе не желаем зла. Я предлагаю тебе средство выпутаться из беды, по крайней мере на этот раз. Хочешь быть нашим?

-- Конечно хочу, отвечал Гренгуар; да еще как хочу-то!

-- Так ты согласен поступить в ряды малой воровской братии?

-- Вот, вот, именно, в ряды малой воровской братии, отвечал Гренгуар.

-- Ты признаешь себя членом вольного воровского гражданства?

-- Признаю.

-- Подданным царства argot?

-- Да.

-- Бродягою?

-- Да.

-- И ты становишься нашим до глубины души?

-- До глубины души.

-- Я должен тебя предупредить, заметил король, что это все-таки не помешает тебе быть вздернутым на виселицу.

-- Чорт возьми! воскликнул поэт.

-- Только, продолжал Клопен, сохраняя свою невозмутимость, ты будешь повешен позднее, с большими церемониями, на счет города Парижа, на отличной виселице с каменными столбами и по приговору добропорядочных людей. Это все-таки утешение.

-- Еще бы! согласился Гренгуар.

-- Кроме того, ты будешь пользоваться и некоторыми другими льготами: в качестве члена вольного гражданства, ты не будешь платить налогов ни на мостовую, ни на освещение города, ни в пользу бедных, словом, ни одного из тех сборов, которыми обложены граждане Парижа.

-- Да будет так, проговорил поэт.-- Я согласен. Отныне я делаюсь бродягой, подданным царства argot, членом вольного гражданства и малой воровской братии,-- словом, всем, чем вам будет угодно. Впрочем, ваше величество, я должен вам сказать, что уже был всем этим еще ранее, ибо я -- философ, а всем, конечно, известно, что omnia in philosophia, omnes in philosophe continentur.

Король нахмурился.

-- Да ты за кого меня принимаешь, дружище? проговорил он. С чего это ты вздумал меня угощать жидовской абракадаброй? Я поеврейски не знаю. Или ты думаешь, что уж коли человек вор, так он все равно, что жид? Да я, к тому же, и воровство давно бросил; стану я из за этаких пустяков руки марать! Мое дело -- убийство. Горло перерезать людям -- на это я готов, но отрезать кошельки -- слуга покорный!

Гренгуар силился вставить в эту речь, звучавшую с каждым словом все более отрывисто и гневно, несколько слов в свое оправдание.

-- Извините, вельможнейший повелитель, бормотал он,-- изречение, которое я привел, не еврейское, а латинское.

-- Говорю тебе, продолжал Клопен, горячась все более и более, что я не жид и что я тебя,-- тысяча чертей, -- велю повесить, ни дать ни взять, как вот этого коробейника-жиденка, что стоит возле тебя! Впрочем, я еще не теряю надежды видеть его, в свое время, прибитым гвоздем к прилавку, как и подобает токой скверной фальшивой монете.

И, говоря таким образом, он указывал пальцем на маленького, бородатого еврея из Венгрии, который перед этим приставал к Гренгуару со своим: facitote caritatem; бедняга, не понимавший никакого другого языка, с изумлением смотрел на короля, недоумевая, с чего это он вдруг обратил свой гнев на него.

Наконец монсиньор Клопен успокоился.

-- Так отвечай же, сволочь! обратился он к нашему поэту, -- хочешь быть бродягой?

-- Всенепременно хочу, подтвердил поэт.

-- Но одного хотенья еще не достаточно, продолжал Клопен. Доброю волею ни одной луковицы к похлебке не прибавишь; добрая воля хороша для того, кому нужно в рай попасть, ну, а рай и царство argot не одно и тоже. Чтобы быть принятым в царство argot, ты должен доказать, что ты на что нибудь годен, а для этого ты должен порыться в карманах манекена.

-- Я готов рыться в чем вам будет угодно, отвечал Гренгуар.

Клопен подал знак. Несколько членов воровского братства вышли из полукруга, среди которого возседал король, и, минуту спустя, вернулись с диковинным снарядом: то были два столба, к нижней оконечности которых были приделаны две деревянные подпорки, позволявшия легко укреплять эти столбы на земле. К верхней их оконечности исполнители повелений Тунского короля приладили поперечную балку и все это, вместе взятое, составило весьма аккуратную подвижную виселицу. Гренгуар имел удовольствие видеть, как эта виселица мигом водрузилась перед ним. Все было в исправности, даже веревочная петля, совсем уже готовая, плавно покачивалась под перекладиной.

-- Что это они затевают? спрашивал себя Гренгуар не без некоторой тревоги. Звон колокольчиков, раздавшийся в эту минуту, положил конец его опасениям. Оказалось, что бродяги вздергивают на веревке за шею манекена, род птичьего пугала, одетого в красное и обвешанного таким множеством колокольчиков и бубенчиков, что их хватило бы на тридцать мулов. Все эти безчисленные колокольчики содрогались в продолжении нескольких минут от колебаний веревки, затем, звон их мало-по-малу замер после того, как манекен приведен был в состояние неподвижности действием того закона маятника, который вытеснял клепсидру и песочные часы.

Тогда Клопен указал Гренгуару движением глаз на старую шатающуюся скамейку, стоявшую под манекеном, и проговорил:

-- Полезай на нее.

-- Чорт возьми, воскликнул Гренгуар, да этак я сломаю себе шею. Ваша скамейка хромоногая, точно двустишие Марциала; одна ножка у неё изображает из себя гекзаметр, а другая -- пентаметр!

-- Полезай! повторил Клопен Трульёфу.

Гренгуар взлез на скамейку и кое-как умудрился, после некоторого балансирование руками и головой, найти на ней свой центр тяжести.

-- А теперь, продолжал король Тунский, зацепи левую ногу повыше щиколды ступней правой ноги и приподымись на кончиках пальцев левой ноги.

-- Монсиньор, пролепетал Гренгуар, так вы непременно хотите, чтоб я себе сломал какой нибудь член?

Клопен покачал головою.

-- Послушай, дружище: ты слишком много болтаешь! Вот тебе в двух словах, что ты должен сделать: ты станешь на цыпочки левой ноги, как я тебе сказал. В этом положении тебе можно будет достать рукою до кармана манекена; ты запустишь руку в этот карман, обшаришь его и вынешь из него кошелек, который там положен. Если ты все это сделаешь так, что не звякнет ни один колокольчик,-- ладно, ты будешь принят в корпорацию бродяг. Нам после этого останется только еще колотить тебя не на живот, а на смерть, в течении одной недели.

-- Однако, хороша перспектива! проговорил Гренгуар.-- А если я приведу в движение колокольчики, тогда что?

-- Тогда ты будешь повешен. Понял?

-- Нет, я решительно ничего не понимаю! отвечал Гренгуар.

-- Так слушай же хорошенько, я тебе еще раз объясню. Ты обшаришь карман манекена и вынешь из него кошелек. Если хоть один колокольчик звякнет, пока ты будешь это делать, мы тебя повесим. Теперь понимаешь?

-- Так, теперь я понимаю, проговорил Гренгуар.-- А дальше что?

-- Если тебе удастся вынуть кошелек, не звякнув колокольчиками, ты принять в корпорацию бродяг и тебя восемь дней под-ряд будут бить напропалую. Кажется, понятно?

-- Нет, монсиньор, это перестает быть понятно. Какую же я выгоду имею после этого, коли меня в одном случае повесят, а в другом -- изобьют.

-- А быть бродягою, возразил Клопен, ты это считаешь ни во что? Мы тебя будем бить для твоей же пользы, чтобы сделать тебя нечувствительным к ударам.

-- Благодарю покорно! отвечал поэт.

-- Ну, так живее делай, что тебе говорят! воскликнул король, ударяя ногой о бочку, которая издала при этом гулкий звук, точно турецкий барабан в оркестре.-- Обыщи манекен, и делу конец. Предупреждаю тебя в последний раз, что если я услышу звук хоть одного колокольчика, ты займешь на виселице место манекена.

Вся воровская компания выразила громкими рукоплесканиями свое одобрение речи Клопена и выстроилась вокруг виселицы с таким безпощадным хохотом, что Гренгуар понял, что он для этих людей служить источником потехи, и потому всего может от них опасаться. Ему, следовательно, не оставалось никакой другой надежды, кроме слабого вероятия успешно исполнить предписанный ему фокус. Он решился попытать счастья, но перед этим мысленно обратился с пламенной мольбою к манекену, который он готовился обокрасть и который, казалось, все-таки легче было умилостивить, чем бродяг. Эти мириады колокольчиков казались ему разверстыми пастями драконов готовыми укусить его и издать свист.

-- Боже мой! говорил он про себя, неужели жизнь моя зависит от малейшого содроганья последнего из этих бубенчиков?-- О, колокольчики, добавил он, складывая руки с умоляющим выражением,-- не звоните, милые! Бубенчики, тише, голубчики!

И он сделал последнюю попытку умилостивить Трульёфу.

-- А если вдруг ветер подует? спросил он.

-- Ты будешь повешен, отвечал тот, не колеблясь.

Видя, что отрезана всякая возможность добиться хоть отсрочки, или спастись посредством увертки, он храбро решился: закинув ступню правой ноги за левую ногу, он приподнялся на цыпочки, протянул руку... но, в ту самую минуту, когда он прикасался к манекену, тело его, не имевшее другой точки опоры, кроме левой ноги, покачнулось на скамейке, у которой было всего только три ножки; он машинально хотел было удержаться за манекен, но потерял равновесие и тяжело грохнулся о земь, оглушаемый роковым звоном всех безчисленных колокольчиков, которыми был увешан манекен; последний, под действием толчка, данного ему рукою Гренгуара, сначала описал круг, а затем стал величественно раскачиваться между двумя столбами.

-- Проклятие! воскликнул он, падая, и остался лежать, как убитый, лицом к земле.

Между тем, он слышал зловещий трезвон над своей головою, адский хохот бродяг и голос Трульёфу, говоривший: -- Поднимите-ка этого молодца, да повесьте его без церемоний.

Гренгуар встал. Он увидел, что манекен уже успели снять с виселицы, чтобы очистить место ему. Члены воровского братства заставили его снова взобраться на скамью. К нему подошел сам Клопен, надел ему веревку на шею и, ударив его по плечу, проговорил:-- Ну, прощай, дружище! Теперь уж тебе нет спасенья, хотя бы ты был самим папой.

Слово "пощадите!" замерло на устах Гренгуара. Он повел глазами вокруг себя,-- нигде никакой надежды: все хохотали.

-- Бельвинь де Л'Этуаль, обратился король Тунский к одному здоровеннейшему детине, который выступил из толпы, -- полезай-ка на перекладину.

Бельвинь де Л'Этуаль проворно взобрался на поперечное бревно и, мгновение спустя, Гренгугр, подняв глаза, с ужасом увидел какъраз над собою его фигуру, прикорнувшую на перекладине.

-- А теперь, слушайте! продолжал Клопен Трульёфу:-- как только я ударю в ладоши, ты, Андри Леруж, опрокинешь скамейку ударом колена, ты, Франсуа Шантёпрюн, повиснешь на ногах этого бездельника, а ты, Бельвинь, вскочишь ему на плечи. И вы все трое должны разом сделать свое дело, слышите-ли?

По телу Гренгуара пробежал мороз.

-- Ну что же, готовы-ли вы? спросил Трульёфу троих воров, собиравшихся ринуться на Гренгуара. Для несчастного пациента настала минута страшного ожиданья; а Клопен тем временем спокойно загребал ногою в огонь несколько прутьев, которые пламя оставило нетронутыми.-- Готовы-ли вы? повторил он еще раз, и сделал движение руками, собираясь подать условленный сигнал. Еще секунда, и все должно было кончиться.

Вдруг Клопен остановился, как бы припомнив что-то. "Постойте! воскликнул он,-- я чуть было не позабыл... У нас в обычае, прежде чем вешать человека, осведомиться, нет-ли женщины, которая пожелает взять его в мужья. Ну, товарищ, это твоя последняя надежда спасенья. Ты должен жениться либо на воровке, либо на виселице."

Этот цыганский закон, как бы странен он ни казался читателю, до сих пор можно найти документально засвидетельствованным в старинном английском законодательстве. Смотри Burington's Observations.

Гренгуар перевел дух. За последние полчаса он уже во второй раз возвращался к жизни, и потому, он не слишком-то поддавался надежде.

-- Эй вы, бабьё! крикнул Клопен, снова взмостившись на свою бочку:-- есть ли между вами, сколько вас там ни есть, от ведьмы и до её кошки, такая бездельница, которая пожелает взять этого бездельника? Ну, отзывайтесь же! Как вас там?.. Колета Ла Шарон, Елизавета Трувен, Симона Жодуин, Мари Пьедебу, Тонна Долговязая, Берарда Фануэль, Мишель Женайль, Клодина Ронж-Орель, Матурина Жирору, Изабо Латьери! Что-ж вы? Подойдите и посмотрите. Мужчина уступается за даром, кто желает?

Гренгуар в настоящем своем жалком положении был, конечно, весьма мало привлекателен. Положение его, повидимому, не особенно трогало представительниц прекрасного пола в воровском царстве. Несчастный слышал, как между ними раздались голоса: "Нет, нет, уж лучше вешайте его, это для всех нас будет потеха!"

Однако три женщины выделились из толпы и подошли его осмотреть поближе. Первая из них была толстая особа, с четвероугольным лицом. Она внимательно осмотрела кафтан философа. Кафтан был очень стар и дыр в нем было больше, чем в жаровне, на которой жарят каштаны. Толстуха сделала презрительную гримасу.-- Совсем негодная рвань! пробормотала она, и, обратившись к Гренгуару, сказала:

-- Покажи-ка твой плащ?

-- Я его потерял, ответил Гренгуар.

-- А шляпа твоя?

-- Ее у меня отняли.

-- А башмаки?

-- Да у них подошвы почти совсем отвалились.

-- А кошелек?

-- Увы! вздохнул Гренгуар, у меня нет ни одного парижского денье за душою.

-- Ну, в таком случае, дай себя повесить, да еще скажи за это спасибо, проговорила толстуха, и повернулась к нему спиною.

Другая женщина, старая, черная, сморщенная, безобразная до того, что выдавалась отвратительным пятном, даже во Дворе Чудес, кружила несколько времени вокруг Гренгуара, не говоря ни слова. Поэт почти боялся, как бы она не захотела взять его себе. Но она проворчала сквозь зубы: "Слишком худ!" и удалилась.

Третья была молодая девушка, довольно свежая и не слишком безобразная. "Спасите меня"! шепнул ей бедняга. Она посмотрела на него с выражением жалости, затем опустила глаза и остановилась в нерешительности, перебирая пальцами перед своей юбки.

-- Нет, проговорила она, наконец,-- меня Гильом Лонгжу за это прибьет!-- И молодая девушка исчезла в толпе.

-- Ну, приятель, тебе не везет! заметил Клопен.

Затем, встав во весь рост на своей бочке, он провозгласил передразнивая, к немалой потехе всей честной компании, манеру оценщика на аукционе: "Никто не желает приобрести? Раз, два, три!" -- и, обернувшись к виселице, заключил, кивая головою: "товар остался за вами".

Бельвинь де Л'Этуаль, Андри Ле Руж и Франсуа Шантирюн придвинулись к Гренгуару.

В эту самую минуту в толпе раздался крик: "Эсмеральда идет, Эсмеральда"!

Гренгуар вздрогнул и повернулся в ту сторону, откуда раздавался этот крик. Толпа разступилась и в образовавшемся свободном пространстве показался ослепительно чистый и прелестный образ. То была цыганка.

-- Эсмеральда! повторил Гренгуар, пораженный, не взирая на все испытываемые им треволнения, странным фатумом, группировавшим вокруг этого загадочного имени все его воспоминания за истекший день.

Дивное создание это, повидимому, царило, даже во Дворце Чудес, обаянием своей красоты. Воры и воровки тихонько сторонились, чтоб очистить ей дорогу; грубые их лица озарялись радостью, когда она бросала на них взгляд. Она приблизилась легкой своей поступью к пациенту. Хорошенькая Джали следовала за ней. Гренгуар был ни жив, ни мертв. Она с минуту смотрела на него молча.

-- Вы хотите повесить этого человека? серьезным тоном обратилась она к Клопену.

-- Да, сестра, если только ты не захочешь взять его в мужья.

Нижняя губа её сложилась в свою обычную, грациозную маленькую гримасу.

-- Хорошо, проговорила она, -- я его беру.

Гренгуару показалось, что все, случившееся с ним в утро этого дня, было не более, как сон, и что этот новый, неожиданный поворот в его судьбе составляет продолжение того же сна.

И точно, подобная развязка, как ни восхитительна она была, способна была ошеломить хоть кого.

Поэта высвободили из петли и спустили со скамьи. Он принужден был присесть. Испытанное им потрясение было так сильно, что он не держался на ногах.

Герцог Египетский, не говоря ни слова, принес глиняную кружку. Цыганка подала ее Гренгуару.-- "Бросьте ее на землю, сказала она ему".

Кружка разбилась на четыре части.

-- Брат! проговорил тогда герцог Египетский, кладя им обоим руки на головы,-- она твоя жена. Сестра! он твой муж. И это -- на четыре года. Ступайте!