Книга вторая. V. Дальнѣйшее повѣствованіе о неудобствахъ

Между тем Гренгуар, ошеломленный падением, довольно долго пролежал на мостовой перед статуей Богоматери, на углу улицы. Сознание мало по малу к нему возвращалось. В первые минуты после того, как он очнулся, он оставался в состоянии какой-то мечтательной полудремоты, которое не лишено было приятности и в котором воздушные образы цыганки и её козы как-то странно сочетались с тяжеловесным кулаком Квазимодо. Состояние это продолжалось недолго. Довольно сильное ощущение холода в той части его тела, которая соприкасалась с мостовою, заставило его живо вернуться к чувству действительности.

-- И откуда этот холод? спохватился он. Тут только он заметил, что половина его тела лежит в канаве, куда стекали уличные нечистоты.

-- Ах ты, проклятый горбатый циклоп! проворчал он сквозь зубы и хотел было встать. Но он был еще слишком ошеломлен от падения, да и ушибы, которые он получил, грохнувшись о землю, давали себя чувствовать. Пришлось поневоле остаться лежать там, где он упал. Впрочем, рукою он владел довольно свободно; он воспользовался этим, чтобы зажать себе нос и покорился своей участи.

-- Парижская грязь, разсуждал он с самим собою -- (потому что твердо был убежден, что ночевать ему придется в канаве, а что же и делать на ночлеге, как не коротать время за размышлениями?),-- парижская грязь отличается особенным зловонием; должно быть она содержит в себе много натристых и летучих солей. Таково, впрочем, мнение и Николая Фламеля и прочих герметиков {Герметиками назывались алхимики. Николай Фламель -- присяжный писец парижского университета, живший во второй половине XVI и начале XVII. Про него ходило множество баснословных разсказов, так как он, при своей скромной профессии, нажил очень большое состояние и жертвовал большие суммы на церковные вклады и на больницы. По всем вероятиям, этим богатством он был обязан своим связям с евреями, которые доверяли ему свои сокровища на хранение; то была пора ожесточенных гонений на евреев, а потому деньги казненных, или ушедших в изгнание, становились собственностью Фламеля. Но современники не хотели удовольствоваться таким простым объяснением и были убеждены, что разбогатевший писец открыл философский камень. Фламелю приписывают несколько сочинений по алхимии. Прим. пер. }...

Слово "герметики" тотчас же, по ассоциации идей, воскресило в его уме мысль об архидиаконе Клоде Фролло. Он припомнил сцену борьбы, промелькнувшую перед ним несколько минут тому назад; вспомнил, что на цыганку напали двое; что у Квазимодо был какой-то спутник,-- и горделивый, суровый образ архидиакона смутно обрисовался среди этих воспоминаний. "Странное дело!" подумал он, и принялся, на основании тех немногих данных, которыми располагал, возводит фантастическое здание гипотез,-- этих своего рода карточных домиков, которыми тешатся философы. Но тут действительность снова грубо напомнила ему о себе.

-- Однако! воскликнул он, -- ведь эдак я, пожалуй, совсем замерзну.

Пребывание в канаве с минуты на минуту становилось невыносимее. Каждая частица воды отнимала частицу теплорода у спины Гренгуара, а равновесие между температурою его тела и температурою воды в канаве начинало устанавливаться довольно неприятным для него образом.

А тут еще, в добавок, над ним стряслась новая, неожиданная беда:

Ватага мальчишек, этих маленьких босоногих дикарей, которые с незапамятных времен слоняются по улицам Парижа под именем гаменов и которые, в годы нашего собственного детства, тоже бросали в нас каменьями, по вечерам, когда мы выходили из школы, за то только, что панталоны у нас были не рваные, -- ватага этих юных сорванцов, говорю я, показалась на улице и с хохотом и криками, ставившими ни во-что сон мирных обывателей, со всех ног неслась по направлению к тому месту, где лежал Гренгуар. Мальчишки тащили за собою что-то безформенное, в роде мешка, и один топот их ног способен был разбудить мертвого. Гренгуар был еще не совсем мертвец и потому он приподнялся.

-- Эй, Генекен Дандешь! Эй, Жеган Пенсбурд! перекликались они между собою во все горло.-- Знаете, ребята, Эсташ Мубон, торговец железом, вон из того дома, что на углу, сейчас только умер. Мы раздобыли его тюфяк и сожжем его заместо иллюминации. Ведь сегодня -- фламандцы!

И они бросили тюфяк как-раз на Гренгуара, к которому подбежали, сами того не замечая. В тоже время один из них взял пучок соломы и отправился зажечь его у лампады, горевшей перед изображением Богоматери.

-- С нами сила крестная! проворчал Гренгуар:-- неужто мне теперь придется еще страдать от жара?

Минута была критическая. Ему, с одной стороны, грозил огонь, с другой -- вода. Он сделал отчаянное усилие, то усилие, которое делает фальшивый монетчик, когда его хотят сварить живьем в котле, а он старается выпрыгнуть. Гренгуар встал на ноги, отбросив тюфяк на ребятишек, и убежал.

-- Мать Пресвятая Богородица! воскликнули ребятишки:-- это мертвый торговец железом колобродит! и они убежали в сторону, противуположную той, куда скрылся Гренгуар.

Таким образом поле сражения осталось за тюфяком. По свидетельству многих почтенных летописцев, а именно: Вельфоре, патера Лежюжа и Коррозе, тюфяк этот на следующее утро был поднят весьма торжественно приходским духовенством и отнесен в ризницу церкви св. Оппортунии. Дьячек сказанной церкви, вплоть до 1789 г., извлекал преизрядный доход, повествуя о великом чуде, совершенном статуей Богоматери на углу улицы Моконсель, в приснопамятную ночь с 6 на 7 января 1482 г., когда она одним своим присутствием заставила многогрешную душу Жегана Мобона выйти из тюфяка, куда тот было запрятал ее, чтобы надуть диавола.