Книга вторая. IV. Опасности вечерней погони за хорошенькими женщинами

Гренгуар, не зная, куда ему деться, пошел на улицу за цыганкой. Он видел, что она с своей козою свернула в улицу Ла-Кутельри, и сам пошел улицей Ла-Кутельри.

-- А почему-бы и нет? подумал он про себя.

Гренгуар, успевший на практике усвоить себе ту философию, школой для которой служат улицы Парижа, заметил, что никогда не мечтается так хорошо, как в те минуты, когда идешь за хорошенькой женщиной, не зная, куда она направляется. В этом добровольном отречении от своей свободы, в этой фантазии, подчиняющейся фантазии другого существа, которое ничего этого не подозревает, есть какая-то смесь шальной независимости и слепого повиновения. Это состояние, среднее между рабством и свободою, было как-раз по вкусу Гренгуару, так как оно вполне соответствовало природному его характеру, половинчатому, нерешительному и сложному, вечно пытавшемуся совместить противуположные крайности, вечно обуреваемому разнородными стремлениями, нейтрализующими одно другое. Он сам себя любил сравнивать с гробницей Магомета, притягиваемой в противуположные стороны двумя магнитами и вечно колеблющейся между сводом и полом, между падением и восхождением, между зенитим и надиром.

Еслибы Гренгуар жил в наши дни, как чудесно съумел бы он занять золотую середину между классицизмом и романтизмом!

Но он был недостаточно первобытный человек, чтоб прожить триста лет, и это жаль. Отсутствие его оставляет пробел, который в наши дни лишь слишком дает себя чувствовать.

Впрочем, бывают такия житейския обстоятельства, которые и сами по себе предрасполагают человека к странствованию по улицам вслед за прохожими (в особенности, за прохожими прекрасного пола), до чего и Гренгуар был большой охотник; одно из таких обстоятельств, это -- когда человек не знает, где ему провести ночь.

И так, он шел, погруженный в раздумье, за молодой девушкой, которая ускоряла шаг и торопила за собой свою козочку, видя, что добрые буржуа расходятся по домам и что запираются харчевни, единственные лавки, которые в этот день были отперты.

-- Ведь есть-же у неё какое нибудь жилище, размышлял Гренгуар,-- а цыганки -- народ добрый. По чем знать?...

В том многоточии, которым обрывалось это размышление в его уме, смутно подразумевались какия-то необыкновенно пленительные вещи.

Между тем, нить радужных гаданий, возникавших в его уме, прерывалась по-временам фразами, долетавшими до его слуха из разговоров запоздалых групп обывателей, мимо которых он проходил и которые калякали на пороге своих домов, прежде чем разойтись.

-- А холодненько-таки, maître Тибо Ферникль!? заявлял один старичек другому.

Гренгуару это было, увы! слишком хорошо известно с самого начала зимы.

-- Да, холодновато, maître Бонифас Дивом. Видно у нас такая же зима будет, как три года тому назад,-- помните, в 80-м году, когда дрова стоили восемь су мера.

-- Это еще что, maître Тибо!-- Вот, в 1407 г., так зима была! Поверите-ли? морозы стояли с самого Мартынова дня и до Сретенья. И какие морозы! У секретаря парламента чернила на пере замерзали через каждые три слова. Даже остановка через это большая произошла в судебных делах.

В другом месте соседки разговаривали через улицу, стоя у открытых окон своих жилищ, при чем свечи их тускло мерцали в сыром, туманном воздухе.

-- А вам не разсказывал ваш муженек, госпожа Ла Бурдак, какое несчастье сегодня приключилось?

-- Нет. Что такое, госпожа Тюркан?

-- Лошадь господина Жиля Годена, знаете, что нотариусом служит в суде Шатле,-- испугалась фламандцев с их процессией и сбросила облата целестинцев {Облатами (от латинского слова oblato -- предложенный, как приношение) назывались либо монахи, пожертвовавшие при своем пострижении все свое имущество в монастырь, либо такия лица, которые принимали монашество по обету, данному за них родителями, еще во время их детства; либо, наконец, лица светского звания, жившие при монастырях на свои собственные средства. Облатами-же назывались ветераны-солдаты, которым, до основания дома Инвалидов, французские монастыри, по повелению короля, обязаны были давать кров и приют. Прим. перев. }, maître Филиппо Аврильо.

-- Неужто?

-- Да, да, это уж я верно знаю.

-- Скажите пожалуйста! Простая обывательская лошадь -- слыханое ли дело! Еще, добро бы,-- кавалерийская лошадь,-- куда ни шло!

И оба окна захлопывались. Но нить мыслей Гренгуара, все-таки, обрывалась, благодаря этим отрывкам разговоров, вторгавшимся в его голову помимо его воли. По счастью, он тотчас-же снова схватывал оборванные концы своей мысли и без труда связывал их вместе. В этом ему не мало помогали Джали и цыганка, которые продолжали идти перед ним; глядя на эти два тонкия, стройные, прелестные созданья, он не мог налюбоваться их маленькими ножками, их изящными формами и грациозными движениями. Коза и цыганка почти сливались для него в одно представление. По уму и по дружбе, связывавшей их, они казались ему родными сестрами, и он готов был принять их обеих за молодых девушек; по легкости же, резвости движений и быстроте походки, обе они казались ему козами.

Между тем, улицы с каждою минутою становились все темнее и безлюднее. На колокольнях уже давно прозвонили тот сигнал, которым давалось знать обывателям, что пора гасить огни; на улицах лишь изредка попадался какой нибудь одинокий прохожий; в окнах лишь кое-где мерцал огонек. Гренгуар, следуя по пятам за цыганкой, все более и более углублялся в тот безъисходный лабиринт тесных улиц, перекрестков и переулков, наглухо застроенных с одного конца, который окружает старое кладбище "Невинных душ" и походит на клубок ниток, спутанных кошкой.-- "Однако в этих улицах совсем нет логики!" ворчал Гренгуар, теряясь среди извилин, то и дело заставлявших его делать длинные обходы для того только, чтобы вернуться почти к тому-же месту, которое уже давно, казалось, было оставлено позади. Между тем, молодая девушка, повидимому, хорошо знала дорогу и шла уверенной походкой, все более и более ускоряя шаги. Что же касается Гренгуара, то он так и не знал бы, в какой местности находится, если бы не заметил мимоходом, поворачивая за угол одной улицы, восьмигранную массу позорного столба, возвышавшуюся посреди рынка. Ажурная верхушка этого сооружения отчетливо обрисовывалась черным силуэтом на светлом фоне одного окна в улице Верделе, в котором еще горел огонь.

Однако девушка начинала замечать, что за ней кто-то следит. Она несколько раз с безпокойством оглядывалась; раз она даже приостановилась и, воспользовавшись лучем света, который выходил из полуотворенной двери булочной, окинула Гренгуара пристальным взглядом с головы до ног. Гренгуар заметил, что после этого осмотра на лице её появилась презрительная гримаса, которую он уже ранее имел случай видеть, и она продолжала свой путь как ни в чем не бывало.

Гримаса красавицы заставила нашего поэта призадуматься. В этом грациозном движении, которым нижняя губа её слегка выпятилась вперед, явным образом сказывалась и насмешка, и презрение. Гренгуар совсем уже было понурил голову и, уставив глаза на мостовую, поотстал от девушки на более почтительное разстояние; на повороте одной улицы он уже совсем было потерял ее из виду, как вдруг до него донесся пронзительный её крик.

Гренгуар ускорил шаги.

На улице было темно, хоть глаз выколи. Однако, благодаря фитилю аз пакли, пропитанной маслом, который был зажжен за железной решеткой перед изображением Богоматери на одном из углов улицы, Гренгуар разглядел, что цыганка бьется в объятиях двух мужчин, которые старались заглушить её крики. Бедная, перепуганная козочка блеяла и наставляла рога, собираясь бодаться.

-- Эй, караул! грабят! крикнул Гренгуар, и храбро выступил вперед. Один из мужчин, державших цыганку, обернулся к нему. Гренгуар увидел перед собою грозную фигуру Квазимодо.

Гренгуар не обратился в бегство, но и не сделал более ни одного шага на встречу нападающим.

Квазимодо подошел к нему, одним взмахом руки отбросил его шага на четыре на мостовую и исчез во мраке, унося молодую девушку, которую перекинул себе на руку как шарф, согнув ее пополам. Спутник его шел за ним, а бедная козочка бежала за обоими, оглашая воздух жалобным блеянием.

-- Спасите, режут! кричала несчастная цыганка.

-- Эй, вы, стой, мерзавцы! Сейчас отпустите девчонку! неожиданно раздался громовый голос, и из за ближайшого угла выехал всадник.

То был капитан королевских стрелков, вооруженный с головы до ног и со шпагою в руке.

Он вырвал цыганку из рук озадаченного Квазимодо и посадил ее поперег своего седла; в ту самую минуту, когда грозный горбун, оправившись от первого смущения, ринулся было на капитана, чтобы отбить у него свою добычу, пятнадцать или шестнадцать человек стрелков, следовавших на близком разстоянии за своим начальником. подскакали с палашами в руках. То был отряд королевских стрелков, посланный в ночной обход по распоряжению мессира Робера д'Эстуваля, начальника городской стражи в Париже.

Квазимодо обступили со всех сторон, схватили и скрутили ему руки веревками. Если бы дело происходило при дневном свете, можно наверное сказать, что один вид его лица, еще более обезображенного гневом, обратил бы в бегство весь отряд. Но в ночное время он не мог пользоваться самым страшным своим оружием.-- своим безобразием.

Что же касается его спутника, то он исчез во время свалки.

Цыганка грациозно выпрямилась на седле офицера. Она положила обе руки на плечи молодого человека, пристально посмотрела ему в лицо в продолжении нескольких мгновений, как бы восхищаясь его красивой наружностью и помощью, которую он ей оказал, и затем первая нарушила молчание, проговорив своим мелодичным голосом, который в эту минуту звучал еще мелодичнее, чем обыкновенно.

-- Как ваше имя, господин военный?

-- Капитан Феб де Шатопре, к вашим услугам, моя красавица, отвечал офицер, охорашиваясь.

-- Благодарю вас, сказала она.

И пока капитан Феб покручивал свои усы, она соскользнула с лошади, точно стрела, падающая на землю, и убежала.

Все это произошло с быстротою молнии.

-- Пуп диавола! проворчал капитан, пока стрелки, по его приказанию, крепче стягивали веревки, которыми был связан Квазимодо,-- девчонку-то было бы приятнее удержать в своих руках, чем этого урода.

-- Что-ж делать, капитан! заметил один из его подчиненных.-- Малиновка улетела, а летучая мышь осталась.