Книга вторая. II. Площадь Гревы

В настоящее время от средневековой площади Гревы уцелели лишь кое-какие, едва заметные следы; единственное, что осталось, это -- та прелестная башенка, которая занимала северный угол площади и которая уже в настоящее время становится едва узнаваемой под грубым слоем штукатурки, залепившей все острые ребра её скульптурных украшений; быть может она скоро и совсем исчезнет, поглощенная этими быстро растущими новыми домами, которые так безпощадно уничтожают все памятники старинной архитектуры в Париже.

Те из наших читателей, которые, подобно нам, никогда не проходят площадью Гревы, не бросив взгляда сожаления и сочувствия на эту бедную башенку, сдавленную между двумя некрасивыми постройками стиля Людовика XV, могут без труда возстановить в воображении совокупность тех зданий, с которыми упомянутая башенка составляла одно неразрывное целое, и таким образом старая готическая площадь XV столетия воскреснет перед читателем во всей её неприкосновенности.

То была и тогда, так же, как и теперь, неправильная трапеция, окаймленная с одной стороны набережной, а с трех других -- высокими, узкими и мрачными домами. Днем можно было любоваться разнообразием этих построек: все они были покрыты резными украшениями из камня или из дерева и уже в то время представляли образчики различных стилей, сменявших друг друга в архитектуре жилых домов, в промежуток от XI до XV века. Тут было и стрельчатое окно, и окно в форме простого прямоугольника, начинавшее вытеснять стрельчатые формы, и романское окно, полукруглое в верхней своей части, которое когда-то было вытеснено стрельчатыми формами; старинное здание, известное под названием Роландовой Башни, и помещавшееся на том углу площади, который выходит на берег Сены, со стороны улицы Ла-Танри, совмещало в себе окна обоих последних типов; в нижнем этаже еще уцелел наиболее древний, романский тип, а над ним, во втором этаже, уже господствовал стрельчатый тип. Но все это можно было разглядеть только днем. Ночью же от всей этой массы зданий ничего не было видно, кроме зубчатой линии кровель, черневшей вокруг площади своими острыми углами. Одним из самых резких отличий тогдашних городов от теперешних было именно то, что теперь дома выходят на улицы и площади своими фасадами, а тогда выходили на них остроконечными боковыми стенками своих кровель. За последние два века дома, так сказать, повернулись к улице лицом.

В самой середине восточной стороны площади возвышалось неуклюжее и разнохарактерное строение, состоявшее из трех помещений, прилепленных одно к другому. Здание это носило три различные названия, которыми и объясняются его история, назначение и характер его архитектуры: называли его Дофиновым Домом потому, что в нем жил Карл V, когда был дофином; Купеческим домом потому, что в нем помещалась ратуша, и Домом с Колоннами (domus ad Puloria) потому, что три этажа его поддерживались рядом массивных колонн. Город имел здесь под рукою все, что требуется для такого доброго города как Париж: и капеллу, в которой граждане могли молиться Богу, и суд, в котором можно было заседать и, в случае надобности, давать отпор королевским прокурорам; а на самом верху, под кр'ышей, помещался арсенал, или, по тогдашнему, арсенал, битком набитый артиллерийскими снарядами; -- ибо парнасские буржуа знали, что мольбы и хождение по судам не во всех обстоятельствах бывают достаточны для охранения городских вольностей, и у них на чердаке ратуши всегда имелась в запасе какая нибудь добрая заржавевшая пищаль.

Площадь Гревы уже в то время имела тот угрюмый вид, который за нею остался и до сегодня, благодаря отвратительному воспоминанию, связанному с нею, а также благодаря прочной архитектуре ратуши, построенной Домиником Бокадором и заменившей старый Дом с Колоннами. Надо сказать, что в ту пору виселица и позорный столб,-- лестница и правосудие, как их. тогда называли,-- стояли рядом, в виде постоянных, никогда не разбиравшихся сооружений, прямо на мостовой, и не мало способствовали этому удручающему впечатлению, которое производила роковая площадь, где столько человеческих существ, полных жизни и силы, испускали дух в страшных мучениях, и где пятьдесят лет спустя должна была зародиться лихорадка Сен Валье, эта страшная болезнь ужаса перед эшафотом, -- самая чудовищная изо всех болезней, потому что она не от Бога ниспосылается, а создается людьми.

Впрочем, заметим мимоходом, во всем этом есть одна утешительная мысль: смертная казнь триста лет тому назад загромождала своими железными колесами, каменными виселицами и всевозможными снарядами пыток, прочно врытыми в землю,-- все площади и перекрестки, от Гревской площади и до центрального рынка, от площади Дофин и до перекрестка Грагуар, не считая Свиного рынка, отвратительного Монфокона, заставы Сержантов, Кошачей площади, ворот Сен-Дени, Шампо, ворот Боде и ворот Сен-Жак,-- не считая безчисленных виселиц, находившихся в специальном ведении парижского прево, епископа, капитулов, аббатов и приоров, облеченных правами творить суд и расправу,-- не считая, наконец, тех несчастных, которых, по приговору суда, топили в Сене;-- и вот, эта самая смертная казнь теряет одну за другою все принадлежности своего боевого вооружения, утрачивает всю роскошь мук и все ухищрения, изобретенные свирепой фантазией; она вынуждена отказаться от пытки, ради которой когда-то в застенках Шатле через каждые пять лет переделывалось заново кожаное ложе, служившее для распластывания пациента. Наконец, в наши дни эта старая владычища феодального мира, почти изгнанная из нашего закона и из наших городов, вытесняемая шаг за шагом из уголовных уложений и из тех мест, где она когда то царила, во всем нашем необъятном Париже располагает лишь одним опозоренным уголком Гревской площади, лишь одной жалкой гильотиной, которая, крадучись, испуганно и пристыжению выглядывает на свет Божий, как бы боясь, чтобы ее не застигли на месте преступления, и, нанеся свой удар, скорее спешит исчезнуть с глаз добрых людей.