Книга вторая. I. Изъ Харибды въ Сциллу

В январе месяце смеркается рано. На улицах уже стемнело, когда Гренгуар вышел из Дворца Правосудия. Он был рад этому мраку. Ему хотелось поскорее добраться до какого нибудь темного и безлюдного переулка, чтобы там без помехи предаться размышлениям и призвать философию для уврачевания ран, нанесенных поэту. К тому же, философия была его единственным убежищем, так как он не знал, где провести эту ночь. После блистательного фиаско, которое потерпел его первый опыт в драматическом искусстве, он не смел вернуться в комнату, которую он нанимал в улице Гренье-сюр л'О, напротив Сенной пристани; дело в том, что он разсчитывал из денег, которые даст ему господин прево за мистерию, расплатиться с своим домохозяином, Гильомом Ду-Сир; а должен был он этому почтенному гражданину за целые шесть месяцев, ни более, ни менее, как двенадцать парижских су. Такая сумма ровно в двенадцать раз превышала стоимость всего его имущества, со включением и того платья, которое было на нем. Он с минуту подумал, укрывшись на это время под калиткой тюрьмы, состоявшей в специальном ведении казначея Святой Капеллы. Перебирая в своем уме все те места, где он мог бы поискать себе приюта на ночь -- (выбор по этой части ему представлялся весьма большой, так как мостовая всех улиц Парижа была в его распоряжении), -- он вспомнил, что на прошлой неделе, проходя улицей Ла-Саватри. мимо дома одного парламентского советника, он заметил у двери каменный приступок, устроенный для того, чтобы всадникам удобнее было садиться на мулов; тогда еще он подумал, что в нужде этот камень может служить отличным изголовьем для нищого, или для поэта. Гренгуар поблагодарил Провидение, ниспославшее ему эту счастливую мысль; он уже было хотел пересечь площадь перед зданием суда, чтобы затем пробраться в лабиринт квартала Cité, где извиваются все эти старые улицы-сестры: Ла Барильери, Вьель Драпери, Ла Саватри, Ла Жюиври, и т. д., и т.д.-- улицы, существующия и поныне с своими девятиэтажными домами, но в эту самую минуту процессие папы шутов вышла из Дворца Правосудия и устремилась с шумом, с гиканьем, с зажженными факелами и с музыкой -- прямо по направлению к Гренгуару. Вид этой процессии снова разбередил раны его самолюбия. Он убежал. В том горестном настроении духа, в которое повергла его неудача, испытанная на поприще драматического писателя, все, напоминавшее ему празднество этого дня, раздражало его и раскрывало за-ново его раны.

Он хотел было пройти мостом Сен-Мишель; но по мосту бегали дети с зажженными факелами и ракетами.

-- И чорт бы побрал все эти фейерверки! подумал Гренгуар, и повернул на мост Менял. Тут к домам, стоявшим у самого входа на мост, были прикреплены три флага с изображениями короля, дофина и Маргариты Фландрской, и шесть других флагов, меньших размеров, на которых были изображены эрцгерцог Австрийский, кардинал Бурбонский, зять короля, Monsieur де-Бож е , дочь короля, принцесса Жанна, и еще какия-то лица. Все это было освещено факелами, а кругом стояла толпа и любовалась.

-- Счастливец этот живописец, Жеган Фурбо! проговорил Гренгуар со вздохом и повернулся спиною к флагам. Перед ним тянулась улица; она показалась ему такой темной и пустынной, что в ней он понадеялся укрыться от всех ярких картин и веселых звуков, которыми повсюду преследовал его праздник.

Он пошел по этой улице. По прошествии нескольких минут нога его натолкнулась на какое-то препятствие; он споткнулся и упал; оказалось, что это был пучок зелени, брошенный еще с утра судебными писцами в честь праздника на пороге дома, где жил президент парламента. Гренгуар геройски вынес это новое напоминание о празднестве. Он встал и добрался до берега реки. Оставив позади себя две башни, которые возвышались на берегу и из которых одна была гражданская башня, а другая -- уголовная, он пошел вдоль стены, королевского сада, пробираясь по немощеной набережной, где грязь доходила ему до щиколки. Наконец он достиг западной оконечности острова, на котором расположен квартал Cité, и простоял некоторое время, глядя на островок Паромщика, исчезнувший впоследствии под бронзовым конем Нового моста. Островок в ночной темноте казался просто какою-то черною массою, отделенною от берега узкою, беловатою полосою воды. Мерцавший огонек указывал то место, где находился род шалаша, формою похожого на улей; в этом шалаше паромщик, на обязанности которого лежало переправлять стада коров на тот берег, проводил ночи.

-- Счастливый паромщик! подумал Гренгуар.-- Ты не помышляешь о славе и не сочиняешь мистерий по случаю брачных торжеств. Какое тебе дело до королей, заключающих брачные союзы, и до привнес Бурбонских? Ты не знаешь других маргариток, кроме тех, которые распускаются весною на лугах, где пасутся твои коровы! А я, бедный поэт, я терплю поругания, я дрогну от холода, я имею двенадцать су долга на шее и подошвы моей обуви до такой степени прозрачны, что могли бы с успехом заменить стекло в твоем фонаре. Спасибо тебе, паромщик! Вид твоей хижины усладил мое зрение и заставил меня забыть про Париж".

Не успел он продекламировать этот лирический монолог, как созерцание его было нарушено ракетой, внезапно вылетевшей из блаженной хижины. Паромщик тоже принимал участие в празднествах этого дня и пускал фейерверк.

Мороз подрал по коже у Гренгуара от этой ракеты.

-- Проклятый праздник, воскликнул он,-- неужто ты меня всюду будешь преследовать? О, Господи! даже у паромщика!

Он посмотрел на Сену, катившую свои волны у его ног, и страшное искушение овладело им.

-- Ах, подумал он, как охотно я бы утопился, если бы только вода не была так холодна!

Тут он принял отчаянное решение. Уж если нигде нельзя укрыться от папы шутов, от флагов Жегана Фурбо, от пучков зелени, от факелов и от ракет, так он же на смех бросится в самый развал праздника и пойдет на площадь Гревы.

-- По крайней мере, подумал он, там мне, быть может, удастся погреться у одного из костров иллюминации и подобрать кое-какие крохи от трех больших щитов из королевского сахара, которыми украшены столы с даровым угощением от города.