Глава 7. Домашняя жизнь мушкетеровъ

Когда д’Артаньян очутился вне Лувра и стал советоваться с своими друзьями, как должен он употребить свою часть из сорока пистолей, Атос посоветовал ему заказать хороший обед в Пом-де-Пен, Портос — нанять слугу, а Арамис — обзавестись приличной любовницей. Обед состоялся в тот же самый день, и слуга прислуживал за столом. Обед был заказан Атосом, а слугу достал ему Портос. Это был пикардиец, которого доблестный мушкетер подцепил в тот же самый день на мосту ла-Турнель в то время, как тот плевал в воду и любовался на образующиеся от этого кружки. Портос утверждал, что это занятие служило доказательством наблюдательного и разсудительного ума, и привел его без всякой другой рекомендации. Величественная наружность господина, которым, как полагал пикардиец, он был нанять для себя, соблазнила Плянше, — так звали пикардийца, — но он был немного разочарован, когда узнал, что это место было уже занято его собратом, по имени Мускетоном, и когда Портос объявил ему, что его домашнее хозяйство, хотя и большое, не позволяет ему держать двух слуг, а что ему придется поступить в услужение к г. д’Артаньяну. Впрочем, когда ему пришлось прислуживать за обедом, данным его господином, и он увидел, как этот последний вынул для расплаты горсть золота из своего кармана, он вообразил, что приобрел состояние, и поблагодарил Небо за то, что так удачно попал в услужение к Крезу; он упорно держался такого мнения до окончания пиршества, остатками которого вознаградил себя за долгое воздержание. Но когда Плянше приготовлял вечером постель своего господина, мечты его совершенно разсеялись. Кровать была единственной мебелью в квартире, состоявшей из передней и спальни. Плянше лег в передней на одеяле, стащенном им с кровати д’Артаньяна, который с этих пор начал обходиться без одеяла.

Атос с своей стороны имел слугу, которого он выдрессировал на свой лад совершенно, особенным образом; его звали Гримо. Этот достойный барин был очень молчалив — понятно, что мы говорим об Атосе. В продолжение пяти или шести лет самой глубокой дружбы, в которой он жил со своими товарищами, Портосом и Арамисом, эти последние часто видели, что он улыбался, но никогда не слышали, чтобы он смеялся. Его слова были кратки и точны, всегда выражая только то именно, что он хотел сказать, и ничего более, без прикрас, витиеватостей и украшений. Разговор его передавал факт, какое-нибудь дело, без всяких вводных разсказов.

Хотя Атосу едва было тридцать лет и он был замечательно красив и умен, у него не было любовницы — он никогда не говорил о женщинах, но не мешал, впрочем, другим говорить о них при себе, хотя легко можно было заметить, что подобный разговор, в который он вмешивался только для того, чтобы вставить какое-нибудь язвительное слово или высказать мизантропический взгляд, был ему в высшей степени неприятен. Его скромность, нелюдимость и неразговорчивость делали его почти стариком, а потому, чтобы не изменять своим привычкам, он приучил Гримо повиноваться его простому жесту или просто движению губ. Он говорил с ним только в самых исключительных обстоятельствах. Иногда Гримо, боявшемуся своего господина, как огня, но в то же самое время и питавшему к его особе необыкновенную привязанность и благоговение к его уму, казалось, что он вполне понял желание своего господина, и он бросался, чтобы исполнить данное ему приказание, и делал именно совершению противное. Тогда Атос пожимал плечами и, не сердясь, наказывал Гримо. И в этих случаях он говорил немного.

Портос, как могли уже видеть, был совершенно противоположного с Атосом характера; он говорил не только много, но говорил громко, впрочем — надо отдать ему справедливость — ему было все равно: слушают его, или нет, — он говорил из удовольствия говорить и самому слушать себя; он говорил обо всем, исключая наук, ссылаясь в этом случае на укоренившуюся в нем, по его словам, с детства ненависть к ученым. Он не имел величественной наружности Атоса и сознание превосходства последнего в этом отношении в начале их дружбы делало его часто несправедливым к Атосу: он старался тогда превзойти его великолепием своих туалетов.

Но в своем простом мундире мушкетера Атос только тем, что известным манером закидывал назад голову и выставлял ногу, сейчас же занимал подобающее ему место и оттеснял тщеславного Портоса на второй план. Портос вознаграждал себя тем, что в приемной де-Тревиля и в казармах без умолку разсказывал о своих любовных похождениях и успехах, а Атос не говорил никогда о подобных вещах. Портос, поступив на военную службу, хвастал своими успехами сначала у женщин более простого сословия и постепенно добирался до баронесс, а в данную минуту вел речь ни больше, ни меньше, как об иностранной принцессе, сулившей ему огромное состояние. По старой поговорке: «Каков пан, таков и холоп», перейдем от Гримо, слуги Атоса, к Мускетону.

Мускетон был нормандец; его барин переменил его слишком обыкновенное имя Бонифаса на неизмеримо более звучное — Мускетон. Он поступил на службу к Портосу без жалованья, на условии — иметь у своего господина только квартиру и получать платье, но зато платье это должно быть великолепно, а для того, чтобы добыть все остальное, необходимое для существования, он выговорил себе только два часа свободы в течение дня.

Портос согласился на это условие, которое ему как нельзя более подходило. Он отдавал переделывать свое старое платье и запасные плащи на камзолы для Мускетона, и благодаря очень ловкому, искусному портному, который, выворачивая все это старье, переделывал его заново (жену этого портного подозревали в желании заставить Портоса отступить от своих аристократических привычек), Мускетон, как и его барин, имел всегда очень приличный вид.

Перейдем к Арамису. С характером его, как кажется, мы уже достаточно знакомы, к тому же за дальнейшим развитием его характера, как и его товарищей, мы будем иметь возможность следить.

Лакея Арамиса звали Базеном. Арамис имел намерение со временем поступить в монахи, и потому его лакей был всегда одет в черное, как подобает слуге духовного лица. Это был берриец, лет тридцати пяти или сорока, кроткий, спокойный, толстенький, занятый в свободное время, которое предоставлял ему его барин, чтением благочестивых книг; он умел с замечательным искусством приготовлять обед на двоих из немногих блюд, но превкусный. К тому же он был нем, глух, слеп и испытанной верности.

Теперь, когда мы, хотя поверхностно, познакомились с господами и их слугами, перейдем к описанию их жилищ.

Атос жил в улице Феру, в двух шагах от Люксембурга; квартира его состояла из двух маленьких комнат, очень прилично убранных, в меблированных комнатах, содержательница которых, женщина еще молодая и действительно еще очень красивая, безуспешно строила ему глазки. Некоторые остатки прежней роскоши виднелись еще кое-где на стенах этого скромного жилища: например, шпага с богатой золотой насечкой, принадлежавшая, судя по её форме, ко времени царствования Франциска I, одна рукоятка которой, покрытая драгоценными камнями, могла стоить не менее двухсот пистолей и которую, тем не менее, даже в самые трудные минуты своей жизни Атос никогда не соглашался ни заложить, ни продать. Эта шпага долгое время служила предметом зависти для Портоса. Он отдал бы десять лет своей жизни, чтобы только обладать ею.

Однажды, собираясь на свидание с какой-то принцессой, он попросил ее у Атоса. Атос молча опростал свои карманы, снял с себя все драгоценности, кошельки, аксельбанты и золотые цепочки и предложил все это Портосу, но относительно шпаги он сказал ему, что она припечатана к месту и не должна его оставлять до тех пор, пока её хозяин сам не оставить свою квартиру. Кроме шпаги, у него был еще портрет, изображавшия вельможу времен Генриха III, в самом изящном костюме, с орденом Святого Духа. Этот портрет напоминал некоторыми чертами лицо Атоса, имел с ними, так сказать, некоторое фамильное сходство, и поэтому можно было вывести заключение, что этот важный вельможа, кавалер королевских орденов, был его предок.

Наконец, над камином на самой средине стояла шкатулка с великолепной позолотой, с таким же гербом, как на шпаге и на портрете, и составляла полнейшую противоположность с остальным убранством квартиры. Атос всегда носил с собой ключ от этой шкатулки, но один раз он открыл ее при Портосе, и Портос мог удостовериться, что в этой шкатулке были спрятаны только письма и бумаги: без сомнения, это были любовные письма и фамильные бумаги.

Портос занимал очень обширную квартиру на улице «Старая Голубятня». Каждый раз, как он проходил с кем-нибудь из своих друзей мимо своих окон, у одного из которых всегда торчал Мускетон в парадной ливрее, Портос поднимал голову и говорил: «Вот моя квартира». Но его никогда не заставали дома; он никогда никого не приглашал к себе и никто не мог составить себе представления о том, какия богатства на самом деле заключает в себе эта по виду роскошная квартира.

Арамис занимал маленькую квартиру, состоявшую из будуара, столовой и спальни, которая, как, впрочем, и вся остальная квартира, была расположена в нижнем этаже и выходила окнами в маленький сад, свежий, зеленый, тенистый и непроницаемый для глаз соседей.

Как устроился д’Артаньян, как он жил, был помещен, мы уже знаем, а также уже познакомились с его слугой — Плянше.

Д’Артаньян, от природы очень любопытный, как, впрочем, все люди, одаренные гением интриги, употребил все старания, чтобы узнать, кто такие в действительности были Атос, Портос и Арамис, так как было очевидно, что под этими вымышленными воинственными именами каждый из молодых людей скрывал свое настоящее имя дворянина, в особенности Атос, в котором аристократ чувствовался за целую милю. Он обратился с этой целью к Портосу, чтобы получить сведения об Атосе и Арамисе, а к Арамису — чтобы узнать что-нибудь о Портосе.

К несчастию, Портос сам о жизни своего молчаливого товарища знал только то, что было известно всем. Говорили, что он был очень несчастлив в любовных похождениях и что ужасная измена навсегда отравила жизнь этого благородного человека.

Что это была за измена? — никто этого не знал.

Жизнь Портоса, настоящее имя которого, равно как и двух его товарищей, было известно одному только де-Тревилю, не представляла ничего таинственного. Тщеславный и болтливый, он весь был как на ладони. Единственно, что могло бы ввести в заблуждение наблюдателя, это — если бы он верил всему, что Портос разсказывал о себе.

Арамис, не имевший, повидимому, никаких тайн, на самом деле был сама таинственность; он мало сообщал в ответ на вопросы, которые ему задавали относительно других, и избегал отвечать на те, которые касались лично его. Однажды д’Артаньян, после долгих разспросов о Портосе, узнавши от него об удачном волокитстве мушкетера за какою-то принцессой, о чем все говорили, захотел узнать также что-нибудь и о любовных похождениях своего собеседника.

— А вы, любезный товарищ, спросил он его, — вы сами, который разсказываете только о чужих графинях, баронессах и принцессах?

— Извините, прервал Арамис, — я разсказывал вам то, что сам Портос говорил и во всеуслышание разсказывал при мне обо всех этих приключениях. Но поверьте, любезный г. д’Артаньян, что если бы я знал об этом из другого источника или если бы он сам доверил мне это, то не было бы более скромного исповедника, чем я.

— Я в этом не сомневаюсь, возразил д’Артаньян, — но мне кажется, что вы сами довольно коротко знакомы со знатью, доказательством чего служить вышитый платок, которому я обязан честью быть знакомым с вами..

На этот раз Арамис нисколько не разсердился, но с самым скромным видом дружелюбно ответил:

— Не забывайте, мой любезный, что я хочу быть служителем церкви и что поэтому я избегаю всяких светских приключений. Платок, который вы видели у меня, вовсе не был подарен мне, — его забыл у меня один из моих друзей. Я должен был взять его, чтобы не компрометировать его и даму, которую он любить. Я сам не имею и не хочу иметь любовницы, следуя в этом случае примеру в высшей степени разсудительного Атоса, который так же не имеет любовницы, как и я.

— Но, чорт возьми, раз вы мушкетер, вы — не аббат!

— Мушкетер только на время, любезный, как говорить кардинал, мушкетер поневоле, но душой я принадлежу церкви, поверьте мне. Атос и Портос втянули меня, чтобы чем-нибудь отвлечь меня: в то самое время, как меня чуть не постригли в монахи, случилось небольшое столкновение с… Но это нисколько вас не интересует и я отнимаю у вас драгоценное время.

— Напротив, это меня очень интересует! вскричал д’Артаньян, — и в настоящую минуту мне абсолютно нечего делать.

— Да, но мне нужно прочитать требник, отвечал Арамис, — затем сочинить стихи, о которых меня просила госпожа д’Егильон, потом мне нужно еще сходить в улицу Сент-Оноре купить румян для госпожи де-Шеврез: таким образом, вы видите, мой дорогой друг, что если не вы, то я очень спешу.

И Арамис дружески протянул р.уку своему молодому приятелю и простился с ним.

Д’Артаньян не мог, несмотря на все свои старания, узнать ничего более о своих новых товарищах, а потому он принял решение верить всему, что говорилось об их прошедшем, надеясь сделать более верные и подробные открытия в будущем, а пока он считал Атоса — Ахилом, Портоса — Аяксом, а Арамиса — Иосифом.

Впрочем, жизнь молодых людей была веселая: Атос играл, и всегда несчастливо, а между тем он никогда ни копейки не занимал у своих друзей, хотя его кошелек был всегда к их услугам, и когда случалось ему играть на слово, он всегда приходил будить своего кредитора в шесть часов утра, чтобы заплатить ему долг, сделанный накануне.

У Портоса были временами увлечения: в подобные дни, если он выигрывал, он делался заносчив и роскошничал; если он проигрывал, то совершенно пропадал на несколько дней, по прошествии которых снова являлся с бледным, вытянутым лицом, но с деньгами в кармане.

Арамис не играл никогда. Он был самый плохой мушкетер и самый неприятный гость, какого только можно вообразить. Он всегда был занят делом. Иногда, посреди обеда, когда все, увлеченные вином и жарким разговором, располагали провести еще два-три часа за столом, Арамис смотрел на часы, вставал с приятной улыбкой и прощался с обществом, чтобы пойти, как он говорил, посоветоваться с каким-то богословом, с которым у него назначено свидание. В другой раз он возвращался к себе домой писать диссертацию и просил приятелей не развлекать его. Между тем Атос улыбался той меланхоличной прекрасной улыбкой, которая так хорошо шла к его благородному лицу, а Портос пил и божился, что Арамис никогда не пошел бы дальше приходского священника.

Плянше, слуга д’Артаньяна, в первое время вел себя хорошо; он получал тридцать су в день, в продолжение целого месяца возвращался в квартиру навеселе, как зяблик, и быль чрезвычайно предупредителен. Но когда подул противный ветер и счастливые дни миновали в квартире улицы Могильщиков, т. е. когда сорок пистолей короля Людовика XIII были истрачены или почти истрачены, начались со стороны Плянше жалобы, которые Атос находил дерзкими, Портос — неприличными и Арамис — смешными. Атос советовал отпустить негодяя; Портос полагал, что его сначала необходимо проучить, а Арамис утверждал, что барин должен слушать только хорошее, что говорится про него.

— Вам легко говорить, возразил д’Артаньян: — вам, Атос, который живете с Гримо, как немой, запрещаете ему говорить и, следовательно, никогда не слышите от него жалоб; и вам, Портос, вы ведете роскошный образ жизни, и ваш Мускетон смотрит на вас, как на божество; и, наконец, вам, Арамис, вы всегда поглощены вашими богословскими занятиями и внушаете глубокое уважение своему Базену, человеку кроткому и религиозному; но я — как человек, не имеющий прочного положения, ни средств, еще не мушкетер, даже не гвардеец, что я могу сделать, чтобы внушить расположение, страх или уважение своему Плянше?

— Дело серьезное, ответили три друга, — но это относится к домашнему хозяйству: слугу, как и горничную, необходимо сразу поставить на ту ногу, на которой желают, чтобы они оставались. Итак, подумайте об этом.

Д’Артаньян размыслил и решился сильно наказать Плянше, хорошенько поколотив его, что и было исполнено д’Артаньяном так же добросовестно, как он поступал во всем. Затем, хорошо отдубасивши слугу, он запретил ему оставлять службу у него без позволения.

— Потому что, прибавил он, — мое положение неверное не замедлит перемениться; вскоре я буду в лучших обстоятельствах. Твое счастье будет в таком случае совершенно обезпечено, если только ты останешься у меня: я слишком добрый барин, чтобы дать тебе возможность упустить твое счастие, отпустив тебя, как ты этого просишь.

Такой образ действий внушил мушкетерам большое уважение к распорядительности д’Артаньяна. Это привело в неменьший восторг Плянше, и он больше не говорил о своем желании уйти.

Жизнь наши молодые люди стали вести общую; д’Артаньян, не имевший никаких привычек, так как он только что приехал из провинции и попал в совершенно для него новый мир, тотчас же перенял привычки своих друзей.

Они вставали зимою около восьми часов, летом — около шести и шли за приказаниями и как будто по делам к де-Тревилю.

Д’Артаньян, хотя и не был еще мушкетером, исполнял службу с трогательной точностью: он постоянно стоял в карауле, потому что всегда для компании был с тем из своих друзей, который был на очереди дежурным. Его знали в отеле мушкетеров и все считали хорошим товарищем; де-Тревиль, оценивший его с первого взгляда и чувствовавший к нему искреннее расположение, не переставал рекомендовать его королю.

С своей стороны, три мушкетера очень полюбили молодого товарища. Дружба, соединявшая этих четырех людей, и потребность видеться три или четыре раза в день, то из-за дуэли, то по делам или для удовольствие заставляли их безпрестанно бегать друг за другом, точно тени, и можно было всегда встретить этих неразлучен, искавших друг друга по дороге от Люксембурга к площади св. Сюльпиция, или от улицы Старой Голубятни к Люксембургу.

А между тем обещания де-Тревиля исполнялись своим чередом. В один прекрасный день король приказал капитану Дезессиру принять д’Артаньяна младшим гвардейцем в свою роту. Д’Артаньян надел, вздыхая, этог мундир, который бы он хотел ценою десяти лет своей жизни променять на мундир мушкетера. Но де-Тревиль обещал ему эту милость после двухлетней службы, которая, впрочем, могла быть сокращена, если бы д’Артаньяну представился случай оказать королю какую-нибудь услугу или совершить какой-нибудь блестящий подвиг.

Д’Артаньян утешился этим обещанием и начал службу. Тогда пришла очередь Атоса, Портоса и Арамиса ходить на караул с д’Артаньяном, когда он бывал дежурным. Таким образом, кавалер Дезессар в тот день, как принял к себе д’Артаньяна, вместо одного человека увеличил свою роту четырьмя!.