Глава 6. Его величество король Людовикъ XIII

Дело наделало много шуму. Де-Тревиль вслух очень бранил своих мушкетеров, а потихоньку поздравлял их; но так как нельзя было терять времени и надо было немедленно предупредить короля, де-Тревиль поспешил отправиться в Лувр. Но было уже слишком поздно — король заперся с кардиналом, и де-Тревилю сказали, что король занимается и в эту минуту не может принять его. Вечером де-Тревиль явился к королю во время игры. Король выигрывал, и так как его величество был очень скуп — он был в отличном настроении духа и, еще издали заметив де-Тревиля, сказал ему:

— Подите сюда, г. капитан, подите, я вас хочу бранить; знаете-ли вы, что его высокопреосвященство жаловался мне на ваших мушкетеров и был при этом так взволнован, что сегодня вечером даже болен от этого. Однакож, эти наши мушкетеры какие-то черти, люди, которых надо перевешать!

— Нет, государь, отвечал де-Тревиль, который с первого взгляда увидел, какой оборот приняло дело: — нет, совсем напротив, это добрые создания, кроткия, как агнцы, и у которых нет иного желания, в чем я ручаюсь, как только пользоваться своими шпагами исключительно для службы его величеству. Но, что делать, гвардейцы г. кардинала безпрестанно ищут ссоры с ними, и только для чести своего полка бедные молодые люди должны защищаться.

— Послушайте господина де-Тревиля! сказал король, — послушайте! можно подумать, что он говорит о какой нибудь религиозной общине! Право, мой милый капитан, у меня является желание отрешить вас от должности и отдать ее девице Шамеро, которой я обещал аббатство. Но не думайте, чтобы я вам так и поверил на-слово. Меня называют Людовиком Справедливым, господин де-Тревиль, и сейчас, сейчас мы увидим.

— А именно потому, государь, что я полагаюсь на вашу справедливость, — я и буду терпеливо и спокойно ждать решения вашего величества.

Действительно, счастье переменилось, и так как король начинал проигрывать то, что он выиграл, он был не против того, чтобы найти предлог оставить игру.

Итак, спустя минуту, король встал и, кладя в карман лежавшия перед ним деньги, большая часть которых была им выиграна, он сказал:

— Ля-Виевиль, займите мое место, мне надо поговорить с де-Тревилем по очень важному делу. А!.. передо мной лежало восемьдесят луидоров; положите и вы такую же сумму, чтобы те, которые проиграли, не могли бы жаловаться. Справедливость — прежде всего.

Затем, обернувшись к де-Тревилю и направляясь с ним к амбразуре окна, он продолжал:

— Итак, капитан, продолжал он, — вы говорите, что именно гвардейцы его высокопреосвященства искали ссоры с вашими мушкетерами?

— Да, государь, как всегда.

— А как все это произошло, разскажите-ка? Потому что, вы сами знаете, любезный капитан, судья непременно должен выслушать обе стороны.

— Ах! мой Бог! самым естественным и простым образом. Трое из моих лучших солдат, которых ваше величество знает по именам и преданность которых не один раз была вами оценена и которые — я могу в этом завершь ваше величество — очень дорожат службой у вашего величества, — трое из моих лучших солдат, говорю я, Атос, Портос и Арамис, отправились на прогулку с одним молодым гасконцем, которого я им рекомендовал в то самое утро. Прогулку эту собирались, кажется, сделать в окрестностях Сен-Жермена, для чего назначили друг другу свиданье у монастыря босоногих кармелитов, как вдруг они были встревожены появлением гг. Жюссака, Каюзака, Бикара и двух других гвардейцев, которые, конечно, явились туда в такой многочисленной компании не без злого умысла против указов.

— А! а! вы наводите меня на мысль, сказал король: — без сомнения, они сами пришли туда драться?

— Я не обвиняю их, государь, но предоставляю вашему величеству судить, что могут делать пятеро вооруженных людей в таком пустынном месте, как окрестности монастыря камерлитов.

— Да, вы правы, де-Тревиль, вы правы.

— Тогда, увидя моих мушкетеров, они изменили свое намерение и из-за полковой вражды позабыли свои личные счеты; ведь вашему величеству, конечно, не безъизвестно, что мушкетеры, состоящие исключительно при особе короля и служащие исключительно королю, — естественные враги гвардейцев, состоящих при особе кардинала.

— Да, де-Тревиль, да, сказал король грустно, — и очень печально, поверьте мне, видеть две партии во Франции, две главы в королевстве… Но всему этому настанет конец, де-Тревиль, настанет конец. Итак, вы говорите, что гвардейцы искали ссоры с мушкетерами?

— Я говорю, что, вероятно, дело произошло так, но я не ручаюсь в этом, государь. Вам известно, как трудно узнать истину, разве только надо обладать таким удивительным инстинктом, за который Людовик XIII называется Справедливым.

— И ваша правда, Тревиль… Но ваши мушкетеры были не одни, с ними был какой-то ребенок?

— Да, государь, и еще один из них был раненый, так что трое мушкетеров короля, из которых один раненый, и еще ребенок, не только не уступили самым отчаянным из гвардейцев кардинала, но еще четырех положили на месте.

— Но это победа! вскричал король, весь сияя: — полная победа!

— Да, государь, такая же полная, как у моста Се.

— Четыре человека, из которых один раненый и один ребенок, говорите вы?

— Его едва можно назвать молодым человеком, но, однако, он вел себя так превосходно в этом деле, что я возьму смелость рекомендовать его вашему величеству.

— Как его зовут?

— Д’Артаньян, государь. Это сын одного из моих старых приятелей; сын человека, участвовавшого с королем, родителем вашим, блаженная ему память, в партизанской войне.

— И вы говорите, что он хорошо себя вел, этот молодой человек. Разскажите-ка мне об этом, де-Тревиль; вы знаете, что я люблю разсказы о войнах и сражениях.

И при этом король Людовик XIII гордо закрутил усы.

— Государь, сказал де-Тревиль, — как я уже сказал вам, д’Артаньян почти ребенок, и так как он не имеет еще чести быть мушкетером, то он и был в гражданском платье; гвардейцы г. кардинала, видя его крайнюю молодость, тем более, что он не принадлежал к полку, предложили ему удалиться, прежде чем они нападут.

— В таком случае, вы ясно видите, Тревиль, прервал король, — что они напали первые.

— Совершенно справедливо, государь: в этом более не может быть сомнения. Они требовали, чтобы он удалился, но он ответил, что он сердцем — мушкетер и весь предан его величеству, а потому и останется с господами мушкетерами.

— Храбрый молодой человек! прошептал король.

— Действительно, он остался с ними, и ваше величество имеете в нем самого искусного бойца, потому что это именно он нанес Жюссаку тот страшный удар шпагой, который так сильно прогневил г. кардинала.

— Это он ранил Жюссака? вскричал король: — он — ребенок?! Но, Тревиль, это невозможно!

— Это было именно так, как я имел честь докладывать вашему величеству.

— Жюссака, одного из первых бойцов в королевстве?!

— Ну, что-ж, государь, — нашла коса на камень.

— Я хочу видеть этого молодого человека, Тревиль, я хочу его видеть, и если можно что нибудь для него сделать, ну, что-ж! — мы позаботимся об этом.

— Когда ваше величество удостоите принять его?

— Завтра, в двенадцать часов, Тревиль.

— Должен-ли я привести только его одного?

— Нет, приведите их мне всех четверых. Я хочу поблагодарить их всех разом; преданные люди редки, Тревиль, и надо вознаграждать преданность.

— В двенадцать часов, государь, мы будем в Лувре.

— Да! с малого подъезда, Тревиль, с малого подъезда. Вовсе не следует, чтобы об этом знал кардинал.

— Да, государь.

— Вы понимаете, Тревиль, указ всегда остается указом. В конце концов, драться все-таки запрещено.

— Но эта встреча, государь, совершенно не подходит под обыкновенные условие дуэли, это — драка, доказательством чего может служить то, что пятеро гвардейцев г. кардинала были против моих трех мушкетеров и д’Артаньяна.

— Совершенно справедливо, согласился король: — но все равно, Тревиль, приходите с малого подъезда.

Тревиль улыбнулся. Но так как для него было много уже и достигнутого результата, он почтительно откланялся королю и с его соизволения удалился.

В тот же самый вечер все три мушкетера были уведомлены о предстоящей им чести. Так как они давно уже знали короля, то это известие не привело их в особенно сильное волнение, но д’Артаньян, со своим гасконским воображением, видел уже в этом свое будущее счастье и провел ночь в золотых грезах. Неудивительно, что с восьми часов утра он уже был у Атоса.

Д’Артаньян застав мушкетера совершенно одетым и готовым выйти из дома. Так как свидание у короля должно было состояться только в двенадцать часов, он сговорился с Портосом и Арамисом отправиться сыграть партию в мяч в игорном доме, находящемся недалеко от конюшен Люксембурга. Атос пригласил д’Артаньяна отправиться вместе и, несмотря на свое незнание этой игры, в которую он никогда не игрывал, последний принял приглашение, не зная, как убить все время от неполных девяти часов до двенадцати.

Портос и Арамис уже были там и, шутя, перебрасывались мячами. Атос, чрезвычайно искусный во всех телесных упражнениях, прошел с д’Артаньяном на противоположную сторону и хотел начать игру. Но при первом движении, как только он сделал попытку бросить мяч, несмотря на то, что он играл левой рукой, Атос нашел, что его рана была еще слишком свежа, чтобы позволять себе подобное упражнение. Таким образом д’Артаньян остался один, и так как он объявил, что еще слишком неловок, чтобы вести игру по всем правилам, то все продолжали только перекидываться мячами не в счет игры. Но один из мячей, пущенный геркулесовской рукой Портоса, пролетел так близко от лица д’Артаньяна, что если бы мяч, вместо того, чтобы пролететь мимо, попал в него, аудиенция наверно была бы потеряна, потому что ему никоим образом нельзя было бы показаться перед королем. А так как от этой аудиенции, по его гасконскому воображению, зависела вся его будущность, он вежливо поклонился Портосу и Арамису, объявив, что он примет участие в игре только тогда, когда выучится играть не хуже их, и с этими словами, вернувшись в галерею, занял место около веревки. К несчастью для д’Артаньяна, между зрителями находился один из гвардейцев его высокопреосвященства, который, при известии о поражении своих товарищей, случившемся только накануне, дал слово воспользоваться первым случаем, чтоб отомстить. Он нашел, что случай представился, и, обращаясь к соседу, он сказал:

— Неудивительно, что этот молодой человек испугался мячика; это, без сомнения, ученик мушкетеров.

Д’Артаньян обернулся, точно ужаленный змеей, и пристально посмотрел на гвардейца, сделавшого такое дерзкое предположение.

— Чорт возьми! продолжал тот, нахально покручивая усы, — смотрите на меня, сколько угодно, маленький господинчик, я сказал именно то, что хотел сказать.

— Так как то, что вы сказали, слишком ясно для того, чтобы ваши слова нуждались в объяснении, вполголоса ответил д’Артаньян, — я попрошу вас следовать за мной.

— А когда это? спросил гвардеец с тем же насмешливым видом.

— Сию же минуту, если угодно.

— А вы, без сомнения, знаете, кто я?

— Мне это решительно все равно, да я нисколько и не безпокоюсь об этом.

— И вы не правы, потому что если бы вы знали мое имя, может быть, вы не так бы спешили.

— Как вас зовут?

— Бернажу, к вашим услугам.

— Ну, что-ж! Господин Бернажу, спокойно сказал д’Артаньян, — я буду ждать вас у двери.

— Идите, милостивый государь, я следую за вами.

— Не слишком торопитесь, чтобы не заметили, что мы выходим вместе; вы понимаете, что для того, что мы намереваемся делать, лишний народ был бы помехой,

— Хорошо, отвечал гвардеец, удивленный, что его имя не произвело действия на молодого человека.

Действительно, имя Бернажу было известно всему свету, исключая, может быть, только одного д’Артаньяна, так как это был одна из тех личностей, которые чаще всего фигурировали в ежедневных драках и для обуздания которых были совершенно безсильны указы короля и кардинала.

Портос и Арамис были так заняты своей игрой, а Атос смотрел на них с таким вниманием, что они даже не заметили отсутствия своего молодого товарища, который, как было условлено с гвардейцем его высокопреосвященства, остановился у двери; спустя минуту, туда прошел и Бернажу. Так как д’Артаньяну было некогда терять время в виду того, что аудиенция у короля была назначена в двенадцать часов, он оглянулся кругом и, видя, что на улице никого нет, обратился к своему противнику:

— Право же, большое счастье для вас, хотя вас и зовут Бернажу, что вы имеете дело только с учеником мушкетеров; впрочем, будьте спокойны, я приложу все мои старания. За дело!

— Но, сказал тот, которого таким образом вызывал д’Артаньян, — мне кажется, что это место дурно выбрано и что нам было бы удобнее позади Сен-Жерменского аббатства, или Пле-о-Клерись.

— Ваше замечание вполне справедливо, ответил д’Артаньян: — к несчастью, у меня нет времени, так как у меня назначено свидание ровно в двенадцать часов. Итак, за дело, милостивый государь, за дело!

Бернажу был не такой человек, чтобы заставить два раза повторять подобное приглашение. В ту же самую минуту шпага блеснула в руке, и он бросился на своего противника, которого, видя его крайнюю молодость, он надеялся запугать.

Но д’Артаньян накануне получил хороший урок и, только что одержав блестящую победу, гордый предстоящей ему милостью, решился не отступать ни на шаг: обе рапиры были пущены в дело до самого эфеса, и так как д’Артаньян твердо держался на месте, то противник отступил на шаг. Но д’Артаньян уловил минуту, когда рапира Бернажу несколько отклонилась в сторону, бросился на него и дотронулся до плеча своего противника. Не медля затем, д’Артаньян тоже отступил на шаг и поднял свою шпагу; но Бернажу закричал ему, что это ничего не значить и, безразсудно бросившись на него, сам наткнулся на его шпагу. Однако, он не упал и не признал себя побежденным, а только направился к отелю де-ла-Тремулля, у которого служил один из его родственников. Д’Артаньян, сам не зная, насколько была серьезна последняя рана, нанесенная им противнику, сильно наступал на него и, без сомнения, третьим ударом покончил бы с ним, но шум, поднявшийся на улице, достиг до игорного дома, и двое из друзей гвардейца, слышавшие их разговор и видевшие, как они вышли вслед за этим, бросились из игорного дома со шпагами в руках и напали на победителя. Но Атос, Портис и Арамис тоже бросились не медля туда и заставили двух гвардейцев, напавших на их молодого товарища, отступить. В эту самую минуту Бернажу упал, и так как гвардейцев было только двое против четверых, они стали звать на помощь:

— На помощь к нам из отеля Тремулль!

На эти крики вышли все, бывшие в отеле, и бросились на четырех товарищей, которые с своей стороны начали кричать: «К нам, мушкетеры!» На этот крик им обыкновенно являлась помощь, потому что знали, что мушкетеры — враги его высокопреосвященства, и их любили за ту ненависть, которую они питали к кардиналу, а потому гвардейцы других рот, кроме рот «Красного герцога», как называл кардинала Арамис, обыкновенно в ссорах подобного рода принимали сторону королевских мушкетеров. Из числа трех гвардейцев роты г. де-Десессара, проходивших мимо, двое прибежали на помощь четырем друзьям, между тем как третий побежал к отелю де-Тревиля, крича: «Сюда, мушкетеры, к нам!» Так как, по обыкновению, отель де-Тревиля был полон солдатами этого полка, то они поспешили на помощь к товарищам. Произошла общая свалка, но сила была на стороне мушкетеров: гвардейцы кардинала и люди из дома де-ла-Тремулля спрятались в отеле и во-время заперли ворота, чтобы помешать вторжению своих врагов. Что касается до раненого, он немедленно был перенесен в отель и находился в очень плохом состоянии.

Раздражение мушкетеров и их союзников достигло высшей степени, так что они начали уже совещаться о том, не надо-ли, чтобы наказать нахальство и дерзость прислуги г. де-ла-Тремулля, осмелившейся сделать вылазку на королевских мушкетеров, поджечь его отель. Предложение было сделано и принято с восторгом, но, к счастию, пробило одиннадцать часов; д’Артаньян и его товарищи вспомнили о предстоящей им аудиенции, и так как им было в высшей степени обидно, что они не будут участниками этого задуманного ими превосходного плана, им удалось успокоить разгоряченные головы. Удовольствовались только тем, что бросили несколько булыжников в двери, но двери устояли. Все утомились, а главные зачинщики оставили толпу и направились к отелю де-Тревиля, который ждал их, уже извещенный об этой истории.

— Скорее в Лувр, сказал он, — не теряя минуты, и постараемся увидеть короля, прежде чем кардинал предупредит его; мы разскажем ему о случившемся, как о последствии вчерашней стычки, и оба дела сойдут за одно.

Де-Тревиль, вместе с четырьмя молодыми людьми, направился к Лувру; но, к большому удивлению капитана, ему объявили, что король отправился на охоту на оленя в Сен-Жерменский лес. Де-Тревиль заставил дважды повторить ему эту новость, и сопровождавшие его видели, что с каждым разом лицо его все более и более омрачалось.

— Разве его величество, спросил он, — уже со вчерашнего дня имел намерение отправиться на эту охоту?

— Нет, ваше превосходительство, отвечал камердинер короля, — только сегодня утром обер-егермейстер уведомил его, что нарочно для него устроили облаву на оленя. Сначала он ответил, что не поедет, но затем не смог устоять против удовольствия, которое ему обещала эта охота, и после обеда уехал.

— А видел-ли король кардинала? спросил де-Тревиль.

— По всей вероятности, отвечал камердинер, — потому что я сегодня видел запряженную карету его высокопреосвященства, и когда я спросил, куда он едет, мне ответили: в Сен-Жермен.

— Нас предупредили, сказал де-Тревиль. — Господа, я увижу короля сегодня вечером, но вам не советую пока попадаться ему на глаза.

Совет бы.ть очень благоразумен и при том исходил от человека, который слишком хорошо знал короля, чтобы четыре молодых человека вздумали его ослушаться. Де-Тревиль предложил каждому вернуться к себе и ждать от него известий.

Вернувшись к себе в отель, де-Тревиль раздумался о том, как ему быть. Он послал одного из слуг к де-ла-Тремуллю с письмом, в котором просил не укрывать у себя гвардейца кардинала и сделать выговор своим людям за их дерзкую вылазку против мушкетеров. Но де-ла-Тремулль, уже извещенный обо всем своим конюхом, которому, как уже известно, Бернажу приходился родственником, ответил, что не де-Тревилю и не его мушкетерам надо бы жаловаться, но, напротив, ему, де-ла-Тремуллю, так как мушкетеры напали на его людей и хотели поджечь его отель. Так как спор между двумя вельможами мог затянуться надолго, тем более, что каждый из них естественно очень настойчиво держался своего мнения, де-Тревиль решился сразу все покончить: он лично отправился к де-ла-Тремуллю.

Приехав к нему в отель, он велел доложить о себе и был не медленно принять.

Вельможи вежливо поклонились друг другу, потому что если между ними и не было дружбы, то они, по крайней мере, уважали друг друга. Оба были люди честные и с сердцем, и так как де-ла-Тремулль, как протестант, редко видел короля и не принадлежал ни к одной партии, то в своих общественных сношениях большею частью относился ко всем без предубеждений. Тем не менее, на этот раз его прием, хотя и вежливый, был холоднее обыкновенного.

— Кажется, — так приступил к делу де-Тревиль, — кажется, каждый из нас считает себя в праве жаловаться один на другого, и я лично явился к вам, чтобы вместе выяснить дело.

— Охотно, отвечал де-ла-Тремулль, — но я вас предупреждаю, что имею самые подробные и верные сведения и знаю, что вся вина на стороне мушкетеров.

— Вы человек слишком благоразумный и справедливый, чтобы не принять предложения, которое я хочу нам сделать, сказал де-Тревиль.

— Говорите, я вас слушаю.

— Как себя чувствует г. Бернажу, родственник вашего конюха?

— Очень плохо. Кроме раны в руку, не особенно опасной, он еще получил сильный удар в легкое, так что доктор подает мало надежды.

— Но раненый в памяти?

— Совершенно.

— Говорит он?

— С трудом, но говорит.

— В таком случае, отправимся к нему и будем заклинать именем Бога, перед Которым он, может быть, скоро предстанет, сказать всю правду. Я беру его судьей в собственном его деле и поверю всему, что он скажет.

Де-ла-Тремулль задумался на минуту, но затем, так как было трудно сделать более справедливое предложение, он принял его.

Они вместе спустились в комнату, где лежал раненый. Этот последний, при виде двух важных вельмож, пришедших навестить его, попробовал приподняться на кровати, но он был слишком слаб и, обезсиленный усилием, которое он сделал, снова упал почти без чувств. Де-ла-Тремулль подошел к нему и дал понюхать ему соль, что привело его в чувство. Тогда де-Тревиль, не желая, чтобы его могли обвинить в том, что он оказал влияние на больного, предложил де-ла-Тремуллю самому задавать ему вопросы. Случилось то, что предвидел де-Тревиль.

Находясь между жизнью и смертью, Бернажу и не думал утаивать истины и разсказал все так, как происходило. Только этого и желал де-Тревиль; он пожелал Бернажу скорого выздоровления, простился с де-ла-Тремуллем, вернулся в свой отель и тотчас же послал сказать четырем приятелям, что он ждет их к обеду.

У де-Тревиля собиралось очень хорошее общество, состоящее, впрочем, все из врагов кардинала. Понятно, что в продолжение всего обеда разговор шел о поражениях, дважды понесенных гвардейцами его высокопреосвященства. И так как д’Артаньян был героем этих двух последних дней, то к нему именно и относились все похвалы, тем более, что Атос, Портос и Арамис предоставили ему эту честь не только как добрые товарищи, но и как люди, которым, в свою очередь, часто приходилось бывать в подобном положении. Около шести часов де-Тревиль объявил, что ему пора идти в Лувр, но так как час аудиенции, назначенный его величеством, уже прошел, то, вместо того, чтобы пройти с малого подъезда, он прошел с молодыми людьми в приемную. Король еще не возвращался с охоты. Едва прошло каких нибудь полчаса с тех пор, как наши молодые люди замешались в толпу придворных, ожидавших короля, как вдруг все двери отворились и известили о приезде его величества.

При этом известии д’Артаньян почувствовал дрожь во всех членах. Предстоящая минута должна была, по всей вероятности, решить его участь, а потому глаза его в томительном ожидании устремились на дверь, из которой должен был выйти король.

Людовик XIII показался, идя впереди всех; он была, в охотничьем костюме и еще весь в пыли, в высоких сапогах и с хлыстом в руке. С первого взгляда д’Артаньян решил, что король был сердит. Как ни было очевидно недовольное расположение его величества, но это не помешало придворным выстроиться в ряд на его пути: в королевских приемных все-таки лучше быть замеченным сердитым оком, чем быть вовсе незамеченным. А потому три мушкетера, не колеблясь, выступили на шаг вперед, между тем как д’Артаньян, напротив, спрятался позади их. Хотя король знал в лицо Атоса, Портоса и Арамиса, он прошел мимо, даже не взглянув на них и не сказав им ни слова, как будто он их вовсе не видел. А де-Тревиль, когда глаза короля на одну минуту остановились на нем, выдержал этот взгляд с такою твердостью, что король первый отвернулся. Его величество, говоря что-то про себя, прошел к себе.

— Дела идут нехорошо, заметил Атос, улыбаясь — и на этот раз мы еще не будем награждены орденами.

— Подождите здесь десять минут, сказал де-Тревиль, — и если через десять минут я не выйду, вернитесь в мой отель, потому что будет совершенно безполезно ждать меня дольше.

Четверо молодых людей прождали десять минут, четверть часа, двадцать минут, и, не дождавшись де-Тревиля, ушли, очень безпокоясь насчет того, что могло случиться.

Де-Тревиль смело вошел в кабинет короля и нашел его величество в страшно сердитом настроении; он сидел в кресле и постукивал ручкой хлыстика о свои сапоги. Несмотря на это, де-Тревиль с самым невозмутимым спокойствием спросил его о здоровье.

— Плохо, сударь, плохо, отвечал король, — я скучаю.

Это была, действительно, одна из худших болезней Людовика XIII, который часто подзывал кого нибудь из своих придворных, подводил к окну и говорил ему: «Господин такой-то, будемте скучать вместе».

— Как! ваше величество скучаете? сказал де-Тревиль. — Разве сегодняшняя охота не доставила вам удовольствия?

— Хорошо удовольствие, сударь! Все вырождается. — Честное слово! — и я уже не знаю, дичь-ли перестала водиться, или собаки потеряли чутье. Десятью охотничьими рожками выгнали матерого оленя, шесть часов бегаем за ним, и когда уже он почти пойман, когда Сен-Симон подносит рожок к губам, чтобы протрубить «ату его, ату», — вдруг вся свора гончих меняет направление и бросается на годовалого оленя. Вы увидите, что я должен буду отказаться от охоты за зверями, как я должен был отказаться от птичьей охоты. Ах! я очень несчастный король, де-Тревиль, — у меня оставался всего один кречет, и тот третьего дня околел.

— Да, государь, я понимаю ваше отчаяние; это большое несчастие, но мне кажется, что у вас остается еще достаточное количество соколов, ястребов и кречетов.

— И ни одного человека, чтобы обучить их; соколиных охотников нет, и я один только знаю охотничье искусство. После меня все будет кончено, и будут охотиться с капканами, западнями и ловушками. Если бы еще у меня было время создать учеников! Но кардинал не дает мне ни минуты покоя и все говорит мне про Испанию, говорит про Австрию, говорить про Англию! Ах! кстати о кардинале: я недоволен вами, де-Тревиль.

Де-Тревиль ждал, что король кончить этим. Он отлично знал короля с давних пор; он понял, что все эти жалобы были только вступлением, чтобы придать самому себе храбрости, и что ему удалось наконец высказать то, что главным образом хотелось сказать.

— Чем же я имел несчастие не угодить вашему величеству? спросил де-Тревиль, притворяясь крайне удивленным.

— Разве так вы исполняете вашу обязанность, сударь? продолжал король, не отвечая прямо на вопрос де-Тревиля: — разве для того я назначил вас капитаном моих мушкетеров, чтобы эти последние убивали людей, бунтовали целый квартал и поджигали город, а вы не говорите об этом ни слова? Но, впрочем, прибавил король, — без сомнения, я поторопился обвинить вас, без сомнение бунтари уже в тюрьме, и вы явились донести мне, что правосудие совершено?

— Государь, спокойно ответил де-Тревиль, — напротив, я пришел просить его у вас.

— Но против кого? вскричал король.

— Против клеветников.

— А-а! вот это ново, возразил король: — не станете-ли вы мне разсказывать, что ваши проклятые мушкетеры, Атос, Портос и Арамис, и ваш молодой беарнец не бросились, как бешеные, на бедного Бернажу и не избили его так, что, очень вероятно, в настоящую минуту он умирает? Не скажете-ли вы, что они не стали осаждать затем отель герцога де-ла-Тремулля и не хотели сжечь его? Это, может быть, не было бы особенно большим преступлением в военное время, потому что отель этот — гнездо гугенотов, но в мирное время этот поступок является очень дурным примером. Ну, что, станете вы отрицать все это?

— Но кто вам сочинил всю эту прекрасную басню, государь? спокойно спросил де-Тревиль.

— Кто сочинил эту басню, милостивый государь! Но кго же, по вашему, мог это сделать, как не тот, который бодрствует, когда я сплю, который работает, когда я забавляюсь, который правит всем внутри и вне королевства, и во Франции, и в Европе?

— Ваше величество, без сомнения, говорите о Боге, сказал де-Тревиль, — потому что я не знаю никого, кроме Бога, который стоял бы настолько выше вашего величества.

— Нет, милостивый государь, я хочу сказать об опоре государства, о моем единственном слуге, о моем единственном друге — о кардинале.

— Его высокопреосвященство не папа, государь.

— Что вы хотите этим сказать?

— Что один только папа непогрешим и что эта непогрешимость не распространяется на кардиналов.

— Вы хотите сказать, что он меня обманывает; вы хотите сказать, что он мне изменяет. Вы его, значит, обвиняете. Ну, скажите же, признайтесь откровенно, что вы его обвиняете!

— Нет, государь, я говорю, что он получил неверные сведения; я говорю, что он поспешил обвинить мушкетеров вашего величества, почерпнув сведения из плохих источников.

— Обвинение идет от самого де-ла-Тремулля, от самого герцога. Что вы ответите на это?

— Я мог бы ответить, государь, что он слишком заинтересован в этом вопросе, чтобы быть безпристрастным в этом деле, но я далек от этого, государь; я знаю герцога, как благородного дворянина, и я во всем положусь на него, только с одним условием, государь.

— С каким?

— Что ваше величество призовете его к себе, спросите, но наедине, без свидетелей, и что я увижусь с вашим величеством тотчас после приема герцога.

— Хорошо! сказал король. — И вы полагаетесь на де-ла-Тремулля?

— Да, государь.

— И примите его решение?

— Без сомнения.

— И дадите ему удовлетворение, которого он потребует?

— Непременно.

— Ла-Шене! закричал король. — Ла-Шене!

Доверенный камердинер Людовика XIII, стоявший всегда у дверей, вошел.

— Ла-Шене, приказал король, — пошлите сию же минуту за де-ла-Тремуллем; мне нужно с ним, поговорить сегодня вечером.

— Ваше величество даете мне слово ни с кем не видеться прежде меня после ухода де-ла-Тремулля.

— Ни с кем, слово дворянина!

— В такомь случае до завтра, государь.

— До завтра!

— В котором часу угодно будет вашему величеству, чтобы я явился?

— В каком хотите.

— Но если я приду слишком рано, я боюсь разбудить ваше величество.

— Разбудить меня? Разве я сплю? Я больше не сплю: я только дремлю иногда, вот и все. Приходите же так рано, как вам вздумается, в семь часов; но берегитесь, если ваши мушкетеры окажутся виновными.

— Если мои мушкетеры окажутся виновными, государь, виновные будут преданы в руки вашего величества, и вы поступите с ними, как вам будет угодно. Угодно-ли вашему величеству потребовать от меня еще чего нибудь? Прикажите, я готов повиноваться.

— Нет, нет, меня недаром прозвали Людовиком Справедливым. Итак, до завтра, милостивый государь, до завтра.

— Господь да сохранит ваше величество!

Как мало ни спал король, но де-Тревиль спал и того меньше; он еще с вечера предупредил трех мушкетеров и их товарища, чтобы они явились к нему в шесть с половиной часов утра. Он повел их с собою, не говоря им ничего утвердительно, ничего не обещая и не скрывая от них, что их судьба, равно как и его собственная, решится в это утро.

Когда они пришли к малому подъезду, он приказал им подождать. Если король все еще раздражен против них, они могут незаметно удалиться; но если король согласится принять их, то их позовут. Придя в собственную приемную короля, де-Тревиль встретил там ла-Шене, который сказал ему, что герцога де-ла-Тремулля накануне вечером не застали дома, что он возвратился слишком поздно, чтобы явиться в Лувр, что он только что пришел и в эту самую минуту находится у короля.

Это обстоятельство очень обрадовало де-Тревиля, который таким образом был уверен, что никакое постороннее влияние между показаниями де-ла-Тремулля и его не могло иметь места.

И действительно, едва прошло каких нибудь десять минут, как двери королевского кабинета отворились, и де-Тревиль увидел, как из неё вышел де-ла-Тремулль и, подойдя к нему, сказал:

— Г. де-Тревиль, его величество посылал за мной, чтобы узнать о вчерашнем приключении около моего отеля. Я сказал ему правду, то есть, что вина на стороне моих людей и что я готов извиниться перед вами. И так как я встретил вас, соблаговолите принять извинения и всегда считать меня одним из своих друзей.

— Г. герцог, отвечал де-Тревиль, — я так был уверен в вашем благородстве, что не хотел другого защитника перед его величеством, кроме вас. Я вижу, что не обманулся, и благодарю вас зато, что во Франции есть еще человек, о котором безошибочно можно сказать то, что я сказал о вас.

— Хорошо, хорошо! сказал король, стоявший в дверях и слушавший все эти любезности: — только скажите ему, де-Тревиль, так как он считает себя одним из ваших друзей, что я тоже хотел бы быть его другом, но что он пренебрегает мной: скоро будет три года, как я его не видел, и вижу его только тогда, когда посылаю за ним. Скажите ему все это от моего имени, потому что это такие вещи, которых король не может сказать сам.

— Благодарю, государь, благодарю, проговорил герцог: — но пусть ваше величество не думает, что только те, — я говорю в этом случае не про де-Тревиля, — что только те, которых он видит постоянно перед собою, преданы ему больше всего.

— А! вы слышали, что я сказал, — тем лучше, заметил король, показываясь в дверях. — А! Это вы, де-Тревиль! где ваши мушкетеры? Я вам сказал третьего дня, чтоб вы их привели, отчего же вы этого не сделали?

— Они внизу, государь, и с вашего позволения ла-Шене позовет их сюда.

— Да, да, пусть они придут сейчас же; скоро восемь часов, а в девять я жду гостя. Идите, герцог, а главное — приходите опять. Войдите, де-Тревиль.

Герцог поклонился и вышел. В ту самую минуту, как он отворил дверь, три мушкетера и д’Артаньян, сопровождаемые ла-Шене, показалась наверху лестницы.

— Подите, мои храбрецы, сказал король, — подите, мне нужно побранить вас.

Мушкетеры подошли, низко кланяясь; д’Артаньян шел позади них.

— Как, чорт возьми! продолжал король, — удалось вам четверым в два дня обработать семерых гвардейцев сто высокопреосвященства? Это уж слишком, господа, слишком! Если так все пойдет, его высокопреосвященство принужден будет через каждые три недели пополнять свою роту, а я вынужден буду применять мои указы со всей строгостью законов. Если б случайно одного — я ничего бы не сказал; но в два дня — семерых, повторяю, это уж слишком, слишком много.

— Потому-то, государь, они, опечаленные, с раскаянием явились просить прощения у вашего величества.

— Опечаленные и с раскаянием! Гм!.. сказал король, — я нисколько не доверяю их лицемерной наружности, а в особенности… я вижу там, между ними, какого-то гасконца. Подите-ка сюда, молодой человек!

Д’Артаньян, который понял, что эта любезность относилась к нему, приблизился с самым унылым видом.

— Что-ж вы говорили мне, что это молодой человек? — это ребенок, де-Тревиль, настоящий ребенок! И это он нанес такой жестокий удар шпагой Жюссаку!

— И два прекрасных удара Бернажу.

— В самом деле!

— Не считая еще того, сказал Атос, — что если бы он не освободил меня из рук Бикара, то, очень вероятно, я не имел бы чести в настоящую минуту явиться с почтительным поклоном перед вашим величеством.

— Но в таком случае ваш беарнец, де-Тревиль настоящий демон, чорт возьми! — как сказал бы мой отец. При таком занятии, должно быть, страшно рвутся камзолы и безпрестанно ломаются шпаги. Потому-то гасконцы всегда и бедны, не правда-ли?

— Государь, я должен сказать, что в их горах еще не открыто золотых рудников, хотя Господь должен бы был сотворить для них это чудо в награду за то усердие, с каким они поддерживали короля, вашего отца.

— Вы хотите, другими словами, сказать, что именно гасконцы сделали меня королем, не так-ли, Тревиль, потому что я сын своего отца? Ну, что-ж! в добрый час, я не говорю нет. Ла-Шене, посмотрите, не найдетели вы, пошарив в моих карманах, сорока пистолей, и если найдете, принесите их мне. А теперь, молодой человек, разскажите-ка мне, положа руку на сердце, как все это случилось.

Д’Артаньян передал вчерашнее приключение со всеми подробностями: как он не мог спать от испытанной им радости, что увидит короля, и пришел к своим товарищам тремя часами ранее назначенной аудиенции; как они все вместе отправились в игорный дом и как он испугался, чтобы мяч не попал ему прямо в лицо и за это был осмеян Вернажу, который едва не поплатился жизнью за свою насмешку, а де-ля-Тремулль, решительно ни в чем тут неповинный, — своим отелем.

— Это именно так, прошептал король, — да, совершенно то же самое разсказал мне и герцог. Бедный кардинал! семь человек в два дня, и при том из самых его любимых! Но этого довольно, господа, слышите-ли, довольно; вы отомстили за улицу Фену и даже черезчур, — вы должны быть вполне удовлетворены.

— Если ваше величество довольны, сказал де-Тревиль, — то и мы тоже.

— Да, я доволен, прибавил король, принимая от ла-Шене горсть золотых и передавая ее в руки д’Артаньяна. — Вот доказательство того, что я доволен.

В ту эпоху о таком самолюбии, как в наше время, не имели понятия. Дворянин из рук в руки брал деньги от короля, нисколько не считая это для себя унизительным. Поэтому д’Артаньян без малейшей церемонии положил в карман сорок пистолей и горячо поблагодарил за них его величество.

— А теперь, заметил король, посматривая на часы, — теперь уж половина девятого, — удалитесь, потому что я уже сказал вам, в девять часов я жду гостя. Благодарю за вашу преданность, господа! Я могу на не разсчитывать, не правда-ли?

— О, государь, в один голос вскричали все четверо: — мы позволим изрубить себя на куски за ваше величество!

— Хорошо, хорошо; оставайтесь целы, это лучше, и вы будете мне более полезны. Де-Тревиль, прибавил король вполголоса, в то время как они уходили: — так как у вас в мушкетерах нет вакансий, а мы решили к тому же, что для поступления в этот полк нужно подвергать испытанию, то поместите этого молодого человека в роту гвардейцев г. Десессара, вашего двоюродного брата. Ах, честное слово, де-Тревиль! мне становится весело, когда подумаю о гримасе, какую сделает кардинал: он будет взбешен, но мне это все равно — я прав.

И король знаком руки простился с де-Тревилем который вышел и, догнав мушкетеров, увидел, что д’Артаньян делил между ними свои сорок пистолей. А кардинал, как сказал его величество, был действительно взбешен, так взбешен, что в продолжение целых восьми дней не являлся для игры с королем, что не мешало королю быть с ним в высшей степени любезным и каждый раз при встрече с ним спрашивать его самым ласковым голосом;

— Ну, что же, г. кардинал, как себя чувствуют ваш бедный Бернажу и ваш бедный Бикара?