Глава 5. Мушкетеры короля и гвардейцы кардинала

Д’Артаньян никого не знал в Париже. Он отправился поэтому на свидание с Атосом без секундантов, решившись ограничиться теми, которых выберет его противник. К тому же, он имел положительное намерение извиниться перед храбрым мушкетером в самой приличной форме, но без слабости, боясь, чтобы эта дуэль не имела того неприятного исхода, который всегда получается в результате подобного дела, когда сильный молодой человек дерется с противником, ослабевшим от ран: побежденный, он удваивает триумф своего противника; победивши, он бывает обвинен в вероломстве и легкой победе.

Впрочем, одно из двух: или мы плохо описали характер нашего искателя приключений, или наш читатель должен был уже заметить, что д’Артаньян был человек, далеко не обыкновенный. Итак, продолжая повторять сам себе, что его смерть неизбежна, он вовсе не покорился необходимости безропотно умереть потихоньку, как сделал бы всякий, менее отважный и сдержанный, на его месте. Он обсудил различные характеры тех людей, с которыми ему придется драться, и начал более ясно представлять себе свое положение. Он надеялся, с помощью заранее приготовленных прямодушных извинений, сделаться другим Атоса, серьезный и важный вид которого очень ему нравился Он льстил себя надеждой запугать Портоса приключением с перевязью, про которое он мог, если не будет убит на месте, разсказать всему свету, а этот разсказ, ловко пущенный в ход, должен выказать Портоса с смешной стороны; наконец, что касается до угрюмого Арамиса, то к нему он не чувствовал особенно большого страха и, предполагая, что доберется и до него, он ручался отправить его на тот свет, или, по крайней мере, ударив в лицо, как приказывал Цезарь поступать с солдатами Помпея, навсегда испортить красоту, которой он так гордился.

Д’Артаньян, к тому же, ни за что не хотел отступать от своего решения, которое принято было им вследствие советов отца, — советов, сущность которых заключалась в следующем: «Никому ничего не спускать, кроме короля, кардинала и де-Тревиля». А потому он скорее летел, чем шел к монастырю босоногих кармелитов, род здания без окон, окруженного полями предместья Prés au Clercs, служившого обыкновенно местом для свиданий людей, не имеющих возможности попусту тратить время.

Когда д’Артаньян дошел до небольшого пустопорожнего участка земли, расположенного у самых стен монастыря, Атос уже ждал его, хотя только всего пять минут; пробило двенадцать часов. Он был пунктуален, как самаритянин, и самый строгий казуист относительно дуэлей не нашел бы к чему придраться.

Атос, который попрежнему очень страдал от раны, хотя на ней и была сделана новая повязка хирургом де-Тревиля, сидел на меже и ожидал своего противника с тем спокойным и полным достоинства видом, который никогда не покидал его. При виде д’Артаньяна, он вежливо встал и сделал несколько шагов ему навстречу. Этот последний, с своей стороны, приблизился к своему противнику со шляпой в руке, перо которой волочилось по земле.

— Милостивый государь, сказал Атос, — я предупредил двоих моих друзей, которые будут моими секундантами, но эти два друга еще не пришли. Удивляюсь, отчего они опоздали: это не в их привычках.

— А у меня нет секундантов, сказал д’Артаньян, — потому что я только вчера приехал в Париж и никого здесь еще не знаю, кроме г. де-Тревиля, которому я был отрекомендован моим отцом, имевшим честь быть когда-то его другом.

Атос призадумался на минуту.

— Вы никого не знаете, кроме де-Тревиля? спросил он.

— Да, я здесь положительно никого, кроме него, не знаю.

— Но, продолжал Атос, говоря отчасти сам с собой, отчасти с д’Артаньяном, — но если я вас убью, я буду иметь вид какого-то изверга!

— Не совсем так, отвечал д’Артаньян, с поклоном, не лишенным достоинства: — не совсем так, потому что вы мне делаете честь драться со мной, имея рану, которая, по всей вероятности, очень безпокоить вас.

— Очень безпокоить, честное слово; я должен признаться, что вы причинили мне чертовскую боль, но я возьму шпагу в левую руку; в подобных случаях я обыкновенно делаю так. Не думайте же, что я вас помилую: я также хорошо владею и левой рукой, это даже будет для вас невыгодно: для людей не подготовленных иметь дело с левшой, это даже очень стеснительно. Я жалею, что раньше не сообщил вам об этом обстоятельстве.

— Вы положительно так любезны, сказал д’Артаньян, снова кланяясь, — что я как нельзя более вам благодарен.

— Вы меня смущаете, отвечал Атос с свойственным ему видом истого джентльмена: — пожалуйста, поговоримте о чем нибудь другом, если вам только это неприятно. — Ах! чорт возьми, как вы мне сделали больно! Плечо горит.

— Если бы вы только позволили, заметил робко д’Артаньян.

— Что?

— У меня есть чудесный бальзам для ран, бальзам, полученный мною от матери, и действие его я испытал на себе.

— Ну, что же?

— А то, что, я уверен, менее чем в три дня этот бальзам вылечил бы вас и, по прошествии трех дней, когда вы выздоровели бы, я счел бы для себя, милостивый государь, большою честью быть к вашим услугам.

Д’Артаньян произнес эти слова с той простотой, которая делала честь его любезности, никоим образом не умаляя его храбрости.

— Честное слово, сказал Атос, — вот предложение которое мне нравится, не потому, чтобы я принял его, но в нем за целую милю чувствуется, что имеешь дело с джентльменом. Так именно говорили и поступали храбрые богатыри времен Карла Великого, которых каждый благородный человек должен брать себе за образец. К несчастью, мы живем не во времена великого императора, мы живем во время господина кардинала и через три дня узнают, как бы хорошо мы ни сохраняли тайну, — узнают, повторяю я, что мы должны драться, и нашей дуэли воспрепятствуют. Однакож, что же эти гуляки не идут?

— Если вы спешите, сказал д’Артаньян Атосу с той же самой простотой, с которой за минуту до этого он предложил ему отложит дуэль на три дня: — если вы спешите и если вам будет угодно отправить меня на тот свет сейчас же, прошу вас, не стесняйтесь.

— Вот еще слова, которые мне нравятся, сказал Атос, делая учтивый поклон д’Артаньяну, — и которые доказывают, что вы человек с умом и, наверно, с сердцем. Милостивый государь, я люблю людей вашего закала и вижу, что если мы не убьем друг друга, я буду впоследствии находить истинное удовольствие в беседе с вами. Я прошу вас, подождемте этих господ, у меня есть время и это будет гораздо правильнее. А, вот, кажется, один из них.

И действительно, в конце улицы Вожирара показался гигант Портос.

— Как, вскричал д’Артаньян, — ваш первый секундант Портос?

— Да, разве вы имеете что нибудь против этого?

— Нет, нисколько.

— А, вот и второй.

Д’Артаньян обернулся в сторону, указанную ему Атосом, и узнал Арамиса.

— Как? вскричал он еще с большим удивлением чем в первый раз, — ваш второй секундант — Арамис?

— Без сомнения; разве вы не знаете, что нас никогда не видят одного без другого и что нас зовут между мушкетерами и гвардейцами, при дворе и в городе: Атос, Портос и Арамис, или три неразлучки? Но так как вы приехали из Дакса или из По…

— Из Тарб, поправил д’Артаньян.

— Вам позволительно не знать этих подробностей.

— Честное слово, вскричал д’Артаньян, — вас справедливо так называют, господа, и мое приключение, если оно наделает какого нибудь шума, докажет по крайней мере, что ваш союз основан не на контрастах.

Тем временем Портос приблизился и приветствовал Атоса рукой, затем, обернувшись к д’Артаньяну, он остановился в удивлении.

Скажем мимоходом, что он переменил перевязь и снял плащ.

— А! а! сказал он, — что это значить?

— Я дерусь с этим господином, сказал Атос, указывая рукой на д’Артаньяна и тем же жестом отвечая на его приветствие.

— Я тоже с ним дерусь, сказал Портос.

— Но только в час, отвечал д’Артаньян.

— И я тоже дерусь с этим господином, прибавил Арамис, приближаясь в свою очередь.

— Но только в два часа, заметил с прежним спокойствием д’Артаньян.

— Но из-за чего ты, Атос, дерешься с ним?

— Честное слово, сам не знаю хорошо. Он толкнул меня в больное плечо; а ты, Портос, из-за чего?

— Я дерусь, потому что дерусь, отвечал Портос, краснея.

Атос, ничего не опускавший из виду, заметил, как легкая улыбка промелькнула на губах гасконца.

— У нас вышел спор относительно туалета, сказал молодой человек.

— А ты, Арамис? спросил Атос.

— А я дерусь вследствие спора по поводу одного богословского вопроса, отвечал Арамис, делая знак д’Артаньяну, которым он просил сохранить втайне причину их дуэли.

Атос заметил, как у д’Артаньяна вторично промелькнула улыбка.

— В самом деле? переспросил Атос.

— Да, мы поспорили по поводу св. Августина, относительно которого мы не согласны, подтвердил гасконец.

— Положительно, это умный человек, прошептал Атос.

— А теперь, когда вы все собрались, господа, сказал д’Артаньян, — позвольте мне принести вам мои извинения.

При слове «извинение» Атос нахмурился, на губах Портоса показалась презрительная улыбка и отрицательный знак был ответом Арамиса.

— Вы меня не понимаете, господа, сказал д’Артаньян, подняв голову; на лицо его в эту самую минуту упал луч солнца, освещая тонкия, смелые черты, — я прошу у вас извинения на тот случай, если мне не удастся расквитаться со всеми вами, так как г. Атос имеет право убить меня первым, что очень обезценивает мой долг относительно вас, г. Портос, и обращает его в ничто в отношении г. Арамиса. А теперь, господа, я повторяю вам, извините меня, но только в этом смысле!

С этими словами, с самым ловким движением, которое когда либо удавалось видеть, д’Артаньян обнажил шпагу. Кровь прилила к голове д’Артаньяна, и в минуту он готов был обнажить шпагу против всех мушкетеров королевства, не только что против Атоса, Портоса и Арамиса.

Было ровно двенадцать часов с четвертью. Солнце стояло в зените, и место, выбранное ими для дуэли, было совершенно открыто действию его лучей.

— Очень жарко, заметил Атос, в свою очередь обнажая шпагу, — а между тем я не могу снять камзола, потому что я сейчас почувствовал, что из моей раны опять пошла кровь, и я боюсь смутить г. д’Артаньяна видом крови, которую не он мне пустил.

— Совершенно верно, подхватил д’Артаньян, — и будь вам пущена кровь мною или кем нибудь другим, уверяю вас, я всегда с большим сожалением увидел бы ее у такого храброго человека, а потому я буду так же драться в камзоле, как и вы.

— Ну, ну, вмешался Портос, — довольно всех этих любезностей: подумайте, что и мы ждем очереди.

— Говорите, Портос, только про себя, когда вам придет желание говорить такие глупости, прервал Арамис. — Я нахожу, что все, что говорят эти господа, сказано хорошо и вполне достойно кавалеров.

— Когда вам угодно начать? обратился Атос к д’Артаньяну, становясь в позицию.

— Я ожидал ваших приказаний, сказал д’Артаньян, скрещивая оружие.

Но едва рапиры коснулись одна другой, как на углу монастыря показался обход гвардейцев его высокопреосвященства Жюссака.

— Гвардейцы кардинала! вскричали в одно время Портос и Арамис. — Шпаги в ножны! Господа, шпаги в ножны!

Но было уже слишком поздно. Оба сражающихся были замечены в позе, которая не позволяла сомневаться в их намерениях.

— Ага! заметив Жюссак, приближаясь к ним и давая знак своим людям поступить также, — ага! так мушкетеры здесь дерутся? А указы, на что-ж они?

— Вы очень великодушны, господа гвардейцы, отвечал Атос со злобой, так как Жюссак был одним из главных зачинщиков третьеводнишней драки. — Еслибы мы видели, что вы деретесь, ручаюсь вам, что мы не стали бы мешать вам. Оставьте же нас действовать, и вы доставите себе удовольствие без всякого труда.

— Господа, обратился к ним Жюссаис, — я с большим сожалением должен объявить вам, что это невозможно. Долг прежде всего: вложите же ваши шпаги и следуйте за нами.

— Господа, произнес в ответь Арамис, передразнивая Жюссака, — с величайшим удовольствием, мы последовали бы вашему любезному приглашению, если бы это зависело от нас, но, к несчастию, это невозможно: г. де-Тревиль запретил нам это. Отправляйтесь же своей дорогой, это самое лучшее, что вы можете сделать.

Эта насмешка привела в бешенство Жюссака.

— В таком случае, мы силой возьмем вас, если вы не повинуетесь нам!

— Их пятеро, вполголоса сказал Атос, — нас всего трое, мы еще раз будем побиты и должны будем умереть на месте, так как я объявляю: снова побежденным я не покажусь капитану.

Атос, Портос и Арамис в ту же минуту приблизились один к другому, между тем, как Жюссак равнял своих солдата. Этой одной минуты достаточно было д’Артаньяну, чтобы принять окончательное решение: это было одно из тех событий, которые решают участь человека, это был выбор между королем и кардиналом, и раз выбор был сделан, надо было не отступать от него. Драться, это значило ослушаться закона, то есть рисковать своей головой, иначе сказать одним ударом сделаться врагом министра, более могущественного, чем сам король; все это предвидел молодой человек и, скажем ему в похвалу, он не колебался ни секунды. Итак, обратившись к Атосу и его друзьям, он сказал:

— Господа, я возьму несколько слов назад из того, что вы сказали. Вы сказали, что вас только трое, но мне кажется, что нас четверо.

— Но вы не из наших, сказал Портос.

— Это правда, отвечал д’Артаньян, — я не наш по платью, но я наш душой. У меня сердце мушкетера, я это чувствую и оно меня увлекает.

— Спасайтесь, молодой человек, вскричал Жюссак, который, без сомнения, по жестам и по выражению лица угадал о намерениях д’Артаньяна. — Вы можете удалиться, мы на это согласны. Спасайте вашу шкуру, живее уходите.

Д’Артаньян не двигался с места.

— Положительно, вы славный малый, сказал Атос, пожимая ему руку.

— Ну же, ну! Решайтесь же! настаивал Жюссак.

— Правда, сказали Портос и Арамис, — надо же на что нибудь решиться.

— Этот господин очень великодушен, сказал Атос.

Но все трое думали, что д’Артаньян слишком молод, и боялись его неопытности.

— Нас будет только четверо, из которых один раненый и затем один ребенок, возразил Атос, — а тем не менее все-таки скажут, что нас было четыре человека.

— Да, но отступить! сказал Портос.

— Это трудно, сказал Атос.

Д’Артаньян понял их нерешительность.

— Господа, все-таки испытайте меня, сказал он, — и я, клянусь вам честью, не уйду с этого места, если мы будем побеждены.

— Как зовут вас, мой любезный храбрый молодой человек? спросил Атос.

— Д’Артаньян.

— Итак, Атос, Портос, Арамис, вперед! вскричал Атос.

— Ну, что-ж, господа, решаетесь вы на что нибудь? в третий раз спросил Жюссак.

— Решено, отвечал Атос.

— А на что вы решаетесь? спросил Жюссак.

— Мы будем иметь честь напасть на вас, сказал Арамис, одной рукой снимая шляпу, а другой вынимая шпагу.

— А! вы сопротивляетесь? — вскричал Жюссак.

— Чорт возьми! это вас удивляет?

И девять сражающихся бросились один против другого с яростью, которая, однако, не помешала соблюдению некоторых правил. Атос выбрал себе противником некоего Каюзака, любимца кардинала; Портос — Викара, а Арамис очутился против двух противников. Что касается до д’Артаньяна, он принужден был бороться с самим Жюссаком. Сердце молодого гасконца так билось, что, казалось, выскочит из груди, но не от страха, — слава Богу, этого не было и тени, — а от желания одержать верх; он дрался, как бешеный тигр, десять раз обходя своего противника, двадцать раз меняя свои движения и место. Жюссак был, как говорили тогда, лакомка до клинка и очень много практиковался; а между тем ему стоило неимоверных трудов защищаться против прыгающого и ловкого противника, который каждую минуту уклонялся от принятых правил, нападая со всех сторон разом, и все это с видом человека, очень дорожащого своей шкурой.

Наконец, эта борьба кончилась тем, что заставила Жюссака потерять всякое терпение. Взбешенный тем, что его действиям мешал тот, на которого он смотрел, как на ребенка, он начал горячиться и начал делать ошибки. Д’Артаньян, не особенно сильный в практике, но глубоко изучивший теорию, удвоил свою ловкость. Жюссак, желая покончить, нанес ужасный удар своему противнику, растянувшись на земле; но этот последний отразил удар, и в то время, как Жюссак поднимался, д’Артаньян, успев проскользнуть. как змея, под его клинком, проколол его шпагой насквозь. Жюссак упал, как пласт.

Д’Артаньян окинул быстрым, тревожным взглядом поле сражения.

Арамис уже убил одного из своих противников, но другой сильно теснил его. Все-таки Арамис был в хороших условиях и мог еще защищаться.

Бикара и Портос взаимно ранили друг друга. Портос получил удар шпаги в руку, а Бикара — в бедро, но так как ни та, ни другая раны не были опасны, то они продолжали драться еще с большим ожесточением.

Атос, снова раненый Каюзаком, видимо, бледнел, но не отступал ни на шаг: он взял только шпагу в другую руку и сражался теперь левой рукой.

Д’Артаньян, по законам дуэли того времени, имел право прийти кому-нибудь на помощь; оглядываясь на своих товарищей, чтобы узнать, кто более нуждается в его помощи, он подметил взгляд Атоса. Этот взгляд был в высшей степени красноречив. Атос скорее бы умер, чем позвал к себе на помощь, но он мог смотреть и взглядом просить поддержки. Д’Артаньян понял его, сделал страшный скачек и с фланга напал на Каюзака, вскричав:

— Ко мне, г. гвардеец, я убью вас!

Каюзак обернулся, и во-время: Атос, которого поддерживало единственно мужество, упал на колени.

— Sangdieu! вскричал он д’Артаньяну, — не убивайте его, молодой человек, прошу вас; мне нужно покончить с ним одно старое дело, когда я поправлюсь и буду здоров. Обезоружьте его только, возьмите у него шпагу. Вот так. Хорошо! Очень хорошо!

Это восклицание вырвалось у Атоса при виде того, как шпага Каюзака отлетела от него на двадцать шагов. Д’Артаньян и Каюзак стремительно бросились вместе: один — чтобы снова схватить ее, а другой — чтобы завладеть ею; но д’Артаньян, более легкий, успел опередить и стал на нее ногой.

Каюзак подбежал к тому из гвардейцев, который быль убит Арамисом, завладел его рапирой и хотел вернуться к д’Артаньяну, но на своем пути встретил Атоса, который во время минутного отдыха, доставленного ему д’Артаньяном, перевел дух, и из боязни, чтоб д’Артаньян не убил его врага, хотел снова начать бой. Д’Артаньян понял, что помешать Атосу значило-бы оскорбить его. И в самом деле, несколько минут спустя Каюзак упал, пораженный шпагой в горло.

В эту-же самую минуту Арамис упирал свою шпагу в грудь опрокинутого противника и заставлял его просить пощады.

Оставались Портос и Бикара. Портос прибегал к тысяче хвастовских шуток, спрашивая Бикара, который может быть час, и говоря ему всякие любезности и поздравляя его с ротой, только что полученной его братом в Наваррском полку, но, подсмеиваясь, он все-таки ничего не выигрывал. Бикара был один из тех железных людей, которые падают только мертвыми. Между тем пора было кончить: мог прийти обход и забрать всех сражающихся, раненых или нет, приверженцев короля или кардинала.

Атос, Арамис и д’Артаньян окружили Бикара и требовали, чтобы он сдался. Хотя Бикара и оставался один против троих и, к тому-же, был ранен в бедро, он все-таки не хотел отступать, но Жюссак, приподнявшись на локте, закричал, чтобы он сдавался. Бикара был гасконец, как и д’Артаньян; он притворился, что не слышит, и стал смеяться, а затем, уловив минуту между двумя ударами, он концом своей шпаги указал точку на земле и сказал, пародируя стих из Библии:

— Здесь умрет Бикара, единый из тех, которые с ним.

— Но их четверо против тебя; кончай, я тебе приказываю.

— А! если приказываешь, это другое дело, отвечал Бикара: — так как ты мой бригадир, я должен повиноваться.

Сделав скачок назад, он переломил свою шпагу о колено, чтобы не отдавать её, перебросил обломки через стену монастыря и, скрестив руки, стал насвистывать кардинальскую песню.

Храбрость всегда уважается, даже в неприятеле. Мушкетеры отдали честь Бикара своими шпагами и вложили их в ножны. Д’Артаньян сделал то-же самое, затем, с помощью Бикара, единственным лицом, оставшимся на ногах, он снес на паперть монастыря Жюссака, Каюзака и того из противников Арамиса, который был только ранен. Четвертый, как мы уже сказали, был мертв. После этого они позвонили в колокол и, унося четыре шпаги из пяти, весело направились к дому де-Тревиля.

Они шли, обнявшись, загораживая улицу во всю её ширину и останавливая каждого мушкетера, которого встречали, так что, наконец, образовалось триумфальное шествие.

Сердце д’Артаньяна сильно билось в груди от восторга; он шел между Портосом и Атосом, нежно обнимая их.

— Если я еще не мушкетер, говорил он своим новым друзьям, переступая порог отеля де-Тревиля, — по крайней мере я уже принят учеником. Не так-ли?