Глава 4. Плечо Атоса, перевязь Портоса и платокъ Арамиса

Взбешенный д’Артаньян в три прыжка перескочил приемную и бросился на лестницу, по которой хотел сбежать, перескакивая по четыре ступеньки зараз, как вдруг, в своем бегстве с опущенной головой, он столкнулся с одним мушкетером, выходившим от де-Тревиля по черному ходу, и ударился головой об его плечо, что заставило того испустить крик или. скорее, рычание.

— Извините, сказал д’Артаньян и хотел продолжать бежать, — извините, я очень спешу.

Едва он спустился с первой лестницы, как сильная рука схватила его за шарф и остановила.

— Вы спешите, вскричал мушкетер, бледный как саван: — под этим предлогом вы меня толкаете, говорите: «Извините» и воображаете, что этого довольно? Не совсем-то. молодой человек. Вы предполагаете, что раз де-Тревиль при вас говорил сегодня с нами немножко резко, с нами и в самом деле можно обращаться так же, как и он. Образумьтесь, товарищ, ведь вы не де-Тревиль.

— Честное слово, возразил д’Артаньян, узнав Атоса, который после перевязки, сделанной ему доктором, возвращался в свою квартиру: — честное слово, я это сделал не нарочно, а потому я извинился перед вами; мне кажется, этого довольно. Но я, впрочем, снова, — что может быть уж слишком, — извиняюсь, так как, честное слово, я спешу, очень спешу. Пустите же меня, прошу вас, и позвольте мне идти, куда мне надо.

— Милостивый государь, сказал Атос, отпуская его, — вы невежа; видно, что вы приехали издалека.

Д’Артаньян перескочил уже три или четыре ступеньки, но при этом замечании Атоса вдруг остановился.

— Чорт возьми, сказал он, — как бы ни было далеко то место, откуда я приехал, уж никак не вы будете давать мне уроки хороших манер, предупреждаю вас.

— Может быть, сказал Атос.

— Ах! если б я не так спешил, вскричал д’Артаньян, — и если б я не бежал за некшм господином…

— Господин спешащий, меня вы найдете, не имея надобности бегать, слышите!

— А где это, скажите, будьте добры.

— Около монастыря босоногих кармелитов.

— В котором часу?

— Около двенадцати.

— Около двенадцати. Хорошо, я буду там.

— Постарайтесь не заставить меня ждать себя, потому что в двенадцать часов с четвертью я вам обрежу уши на бегу.

— Хорошо! вскричал д’Артаньян, — я там буду в двенадцать без 10 минуть.

И он пустился бежать, как будто чорт уносил его, надеясь еще найти своего незнакомца, который, идя своим медленным шагом, не мог уйти особенно далеко. Но у двери, выходившей на улицу, Портос разговаривал с каким-то гвардейцем. Между разговаривающими было пространство как раз только для одного человека. Д’Артаньян думал, что этого пространства будет для него достаточно, и бросился между ними, чтобы пролететь, как стрела, но д’Артаньян не принял в расчет ветра. Когда он проходил, ветер распахнул длинный плащ Портоса, и д’Артаньян влетел прямо в плащ. Без сомнения, Портос; имел причины не снимать эту необходимую часть своей одежды, потому что, вместо того, чтобы опустит полу, которую он держал, он потянул ее, так что д’Артаньян, повернувшись кругом, что объясняется сопротивлением упрямого Портоса, завернулся в бархатный плащ. Д’Артаньян, слыша проклятия мушкетера, хотел высвободиться из-под плаща, который мешал ему видеть, и старался выпутаться из складок. Он более всего страшился попортить новую чудную перевязь, о которой мы уже говорили, но, робко открыв глаза он увидел, что уткнулся носом между плечами Портоса, то есть как раз в перевязь. Увы! как большинство вещей на этом свете, которые имеют за собой только внешность, перевязь была из золота только спереди, а сзади — из простой буйволовой кожи. Портос, как истый гордец, не имея возможности иметь перевязь всю из золота, имел ее, по крайней мере, вполовину: с этой минуты становилась понятным необходимость насморка и крайняя нужда в плаще.

— Vertubleu! вскричал Портос, делая усилия, чтобы освободиться от д`Артаньяна, который копошился у него на спине: — взбесились вы, что-ли, что так бросаетесь на людей?

— Извините, сказал д’Артаньян, снова показываясь из-за плеча гиганта, — но я очень спешу, я бегу в догонку за одним…

— Забываете вы, что-ли, где ваши глаза, когда вы бежите? спросил Портос.

— Нет, отвечал д’Артаньян, задетый за живое, — нет и, благодаря моим глазам, я вижу даже то, чего не видят другие.

Понял-ли Портос или нет, но только разсердился не на шутку:

— Вы заставите себя хорошенько вздуть, предупреждаю вас, если только будете так тереться около мушкетеров.

— Вздуть! вскричал д’Артаньян, — это грубость!

— Эти грубости говорит человек, привыкший смотреть в лицо своим врагам.

— Тьфу, пропасть! знаю я хорошо, что вы не поворачиваете спины ни перед кем!

И молодой человек, в восторге от своей шутки, удалился, смеясь во все горло.

Портос пришел в ярость и сделал движение, чтобы броситься на д’Артаньяна.

— После, после! закричал этот, — когда на вас не будет уже вашего плаща.

— Итак, в час, сзади Люксембурга.

— Очень хорошо, в час, отвечал д’Артаньян, поворачивая за угол.

Но ни в улице, которую он пробежал, ни в той, которую теперь обнимал взглядом, он никого не увидел. Как бы тихо ни шел незнакомец, он скрылся из виду; быть может, он вошел в какой нибудь дом. Д’Артаньян справлялся о нем у всех встречных, спустился до парома, поднялся по улице Сены и Красного Креста, но нигде, решительно нигде не нашел его. Между тем эта скорая ходьба оказалась для него очень полезна в том смысле, что чем более выступало поту на его чело, тем более отлегало от сердца. Он принялся тогда размышлять о только что случившихся обстоятельствах; они были многочисленны и нечального свойства: еще не было одиннадцати часов утра, а уж это утро принесло немало неприятностей.

Де-Тревиль, конечно, не мог не найти немножко резким то, как умчался от него д’Артаньян. Кроме того, ему предстояли две дуэли с людьми, из которых каждый способен был убить трех д’Артаньянов, одним словом, с двумя мушкетерами, то есть с двумя личностями, которых он так сильно уважал и которых и в мыслях, и в сердце считал выше всех остальных. Обстоятельства складывались неутешительно. Убежденный, что он будет убить Атосом, понятно, молодой человек не очень много думал о Портосе. Однакож, так как надежда последнею угасает в сердце человека, он кончил тем, что авось либо ему удастся пережить, само собою разумеется с ужасными ранами, эти две дуэли, и на случай, если он останется в живых, он принялся читать себе наставления.

— Какого безмозглого я корчу из себя, и что я, в самом деле, за дуралей! Этот храбрый и несчастный Атос был ранен именно в то плечо, в которое, как баран, я толкнул его головой. Единственная вещь, которая удивляет меня, это то, что он но уложил меня на месте; он имел на это право, и боль, которую я причинил ему, должна быть ужасной. Что касается до Портоса, — о! что касается до Портоса, честное слово, это более забавно.

И, против собственного желания, молодой человек принялся хохотать, оглядываясь, однакоже, как бы этот смех, один на один, без видимой причины, в глазах тех, которые видели его смеющимся, не оскорбил бы кого нибудь из прохожих.

— Что касается до Портоса, это более забавно; но тем не менее, я все же несчастный ветреник. Разве так бросаются на людей, не сказавши: посторонитесь; разве можно заглядывать им под плащи, чтобы видеть то, чего там нет! Он наверно бы извинил меня, если бы я не сказал ему про эту проклятую перевязь, намекнул, правда, не прямо, а все-таки намекнул. Ах, я проклятый гасконец, — я, кажется, не перестану острить и на сковороде. Послушай, д’Артаньян, мой друг, продолжал он, говоря сам с собой со всею любезностью, к которой по отношению к себе считал себя обязанным — если ты избежишь смерти, что неправдоподобно, то на будущее время надлежит быть безукоризненно вежливым. С этой минуты нужно, чтобы тобою восхищались, чтобы тебя ставили в пример. Быть предупредительным и вежливым, это не значит быть трусом. Взгляните лучше на Арамиса: Арамис — это сама кротость, сама грация. А разве кто нибудь посмеет когда нибудь сказать, что Арамис трус? Нет, наверно, и отныне я хочу во всех отношениях брать его за образец. А! вот и он.

Д’Артаньян, идя и разговаривая сам с собою, очутился в нескольких шагах от отеля д’Эгильон и перед этим отелем он заметил Арамиса, весело разговаривавшого с тремя кавалерами из гвардии короля. С своей стороны Арамис заметил д’Артаньяна, но так как он не забыл, что именно перед этим молодым человеком де-Тревиль так сильно погорячился сегодня утром и как свидетель упреков, сделанных мушкетерам, не был ему никоим образом приятен, он сделал вид, будто не видит его. Д’Артаньян, напротив, всецело занятый своими планами примирения и учтивости, подошел к четырем молодым людям и с самой любезной улыбкой низко поклонился им. Арамис слегка наклонил голову, но не улыбнулся. Все четверо, впрочем, сейчас же прекратили разговор.

Д’Артаньян был не настолько глуп, чтобы не заметить, что он лишний, но был недостаточно опытен в приемах большого света, чтобы ловко выйти из ложного положения, в которое обыкновенно попадает человек, вступающий в разговор, вовсе до него не касающийся, с людьми, едва ему знакомыми. Он мысленно подыскивал какой нибудь предлог, чтоб сделать свое отступление более удобным, как вдруг заметил, что Арамис уронил платок и, без сомнения нечаянно, наступил на него ногой. Эта минута показалась ему очень удобной, чтобы загладить свое неприличие; он наклонился и с самым любезным видом выдернул платок из-под ноги мушкетера, несмотря на все усилия, которые делал последний, чтобы удержать его, и сказал, подавая его:

— Я думаю, милостивый государь, что вам было бы досадно потерять этот платок.

Платок, в самом деле, был богато вышит, с гербом и коронкой на одном из углов. Арамис страшно покраснел и скорее вырвал, чем взял его из рук гасконца.

— А! А! вскричать один из гвардейцев, — будешь-ли ты еще и теперь продолжать утверждать, скромный Арамис, что ты в дурных отношениях с г-жей де-Буа-де-Траси, когда эта любезная дама обязательно одолжает тебе свои платки?

Арамис бросил на д’Артаньяна один из тех взглядов, которые дают понять человеку, что он приобрел смертельного врага, затем, снова приняв свой кроткий вид, он сказал:

— Вы ошибаетесь, господа, — это не мой платок и не знаю, зачем этому господину пришла фантазия отдать скорее его мне, а не кому-нибудь из вас; и в доказательство того, что я говори: вот мой платок, который я вынимаю из моего кармана.

С этими словами он вынул свой собственный платок, тоже очень изящный, из тонкого батиста, хотя батист в те времена стоил очень дорого, но без вышивки, без герба, только с вензелем своего владельца. На этоиъ раз д’Артаньян не произнес ни слова: он понял свою ошибку; но друзья Арамиса не дали себя убедить его запирательством, и один из них обратился к молодому мушкетеру с притворною серьезностью:

— Если это так, я буду принужден, мой милый Арамис, взять его у тебя, потому что, как ты сам знаешь, де-Буа-де-Траси один из моих интимных друзей и я не хочу, чтобы хвастались вещами его жены.

— Ты не так требуешь этого, отвечал Арамис, — и, в сущности вполне сознавая справедливость твоего требования, я отказываю, потому что просьба твоя плохо выражена.

— Дело в том, осмелился робко заметить д’Артаньян, — что я не видел, выпал-ли платок из кармана господина Арамиса. Он наступил на него ногой, вот почему я и подумал, что платок принадлежит ему.

— И вы ошиблись, холодно отвечал Арамис, как будто не замечая попытки д’Артаньяна исправить свою ошибку; затем, обращаясь к тому из гвардейцев, который заявил себя другом де-Буа-де-Траси, он продолжал:

— Впрочем, я передумал, дорогой приятель де-Траси: так как я ему не менее тебя нежный друг, то этот платок мог так же выпасть из моего кармана, как и из твоего.

— Нет, клянусь честью! вскричал гвардеец его величества.

— Ты будешь клясться своею честью, а я своим честным словом, и тогда, очевидно, кто нибудь из нас солжет. Послушай, сделаем лучше вот как, Монтаран: возьмем каждый половину.

— Платка?

— Да.

— Превосходно, вскричали другие два гвардейца: — это решение царя Соломона. Положительно, Арамис, ты мудрец.

Молодые люди расхохотались и, как легко понять, дело не имело дальнейших последствий. Спустя минуту, разговор прекратился и 3 гвардейца и мушкетер, дружески пожав друг другу руки, разошлись — гвардейцы в свою сторону, а Арамис — в свою.

— Вот удобная минута помириться с этим любезным господином, подумал д’Артаньянь, державшийся немного в стороне во время этого последнего их разговора, и с этим похвальным намерением он приблизился к Арамису, который не обращал на него никакого внимания.

— Милостивый государь, обратился он к Арамису, — надеюсь, вы меня извините.

— А! прерваль Арамис, — позвольте вам заметить, что вы поступили в данном случае не так, как следовало бы сделать порядочному человеку.

— Как, вскричал д’Артаньян, — вы предполагаете!..

— Я предполагаю, что вы не дурак и что вы хорошо знаете, хотя и приехали из Гасконии, что без причины не ходят по батистовым платкам. Чорт возьми, Париж не вымощен батистом!

— Да, но вы не правы, стараясь меня унизить, вспылил д’Артаньян, у которого природная наклонность к спорам брала верх над намерениями мирного свойства. — Я из Гасконии, это правда, и раз вы это знаете, мне не надобно вам говорить, что гасконцы нетерпеливы, так что, если они раз извинились, хотя бы в глупости, они убеждены, что они уже сделали наполовину больше того, что должны сделать.

— Все, что я сказал, ответил Арамис, — я сказал вовсе не с тем, чтобы искать ссоры с вами. Слава Богу, я не забияка и, будучи мушкетером только на время, я дерусь только тогда, когда меня принуждают, и всегда с большим отвращением. Но на этот раз дело очень серьезно, потому что вами скомпрометирована дама.

— То есть нами! вскричал д’Артаньян.

— Зачем вы имели неловкость отдать мне платок?

— Зачем вы были так неловки, что уронили его?

— Я сказал и повторяю, что этот платок упал не из моего кармана.

— Ну, что-жь? Вы солгали дважды, потому что я видел, как вы его уронили.

— А! вы заговорили другим тоном, господин гасконец! Ну, что-ж, я научу вас вежливости!

— А я верну вас в монастырь, господин аббат! Обнажайте шпагу и не медля!

— Ну, нет; если вы этого хотите, мой прекрасный друг, по крайней мере только не здесь. Разве вы не видите, что мы стоим как раз против отеля д’Эгильон, заполненного креатурами кардинала. Кто мне поручится, что это не его высокопреосвященство поручил вам доставить мою голову? К тому же, я до смешного стою за свою голову, так как, мне кажется, она как нельзя лучше подходит к моим плечам. Я хочу вас убить, будьте покойны, но убить тихо, без огласки, в укромном и скрытом месте, там, где бы вы никому не могли похвастаться вашей смертью.

— Я согласен, но не очень надейтесь на это и унесите ваш платок, принадлежит-ли он вам, или нет; может быть, придет случай, что он вам понадобится.

— Вы гасконец? спросил Арамис.

— Да, гасконец, который не откладывает свидании из предосторожности.

— Осторожность — добродетель довольно безполезная для мушкетеров, но необходимая для людей духовного звания; и так как я мушкетер только случайно, я стою за то, чтобы быть осторожным. В два часа я буду иметь честь ждать вас в отеле де-Тревиля; там я укажу вам удобное место.

Молодые люди раскланялись, затем Арамис удалился вверх по улице, ведущей к Люксембургу, между тем как д’Артаньян, вида, что скоро полдень, направился по дороге к монастырю босоногих кармелитов, говоря сам с собою:

— Положительно, я не могу прийти в себя; но, по крайней мере, если меня убьют, я буду убит мушкетером.