Глава 3. Аудіенція

Де-Тревиль был в данную минуту в очень дурном расположении духа; тем не менее, он вежливо поклонился молодому человеку, отвесившему ему поклон до земли; такое приветствие вызвало его улыбку, а беарнский выговор его напомнил ему в одно и то же время его молодость и родину — двойное воспоминание, заставляющее человека улыбнуться во всяком возрасте. Но приблизившись почти тотчас же к приемной и сделав д’Артаньяну знак рукою, как бы спрашивая у него позволение покончить с другими, прежде чем начать с ним, он три раза крикнул, каждый раз постепенно возвышая голос, перейдя все промежуточные тона от повелительного до раздражительного:

— Атос! Портос! Арамис!

Два мушкетера, носившие два последних имени и с которыми мы уже познакомились, тотчас отделились от группы, часть которой они составляли, и вошли в кабинет, дверь которого захлопнулась за ними, как только они переступили за его порог. Их внешний вид, хотя и не особенно спокойный, возбудил тем не менее своей непринужденностью, полной в одно и то же время достоинства и покорности, восхищение д’Артаньяна, который видел в этих людях полубогов, а в их начальнике — олимпийского Юпитера, вооруженного всеми своими перунами.

Когда два мушкетера вошли, когда дверь затворилась за ними, когда и жужжащий говор, — которому только что случившееся обстоятельство, без сомнения, дало еще новую пищу для разговора, — возобновился, когда, наконец, де-Тревиль, молча, с нахмуренными бровями прошелся раза три или четыре вдоль всего своего кабинета, каждый раз мимо Портоса и Арамиса, стоявших молча навытяжке, точно на параде, он вдруг остановился прямо против них и окинул их с ног до головы сердитым взглядом:

— Знаете, что сказал мне король, воскликнул он, — и это не дальше, как вчера вечером, — знаете-ли, господа, что?

— Нет, ответили после минутного молчания оба мушкетера: — нет, капитан, нам это неизвестно.

— Но надеемся, что вы сделаете нам честь сообщить, — прибавил, кланяясь, Арамис самым вежливым и почтительным тоном.

— Он сказал мне, что отныне будет набирать мушкетеров из гвардейцев кардинала!

— Из гвардейцев кардинала! но отчего так? с живостью спросил Портос.

— Потому что он находит, что его плохое вино нуждается в примеси более хорошого.

Оба мушкетера покраснели до корня волос. Д’Артаньян не знал, что ему делать, и хотел бы провалиться сквозь землю на сто метров.

— Да, да, продолжал де-Тревиль, все более горячась, — и его величество был прав, потому что, клянусь честью, действительно мушкетеры имеют жалкий видь при дворе. Кардинал разсказывал вчера во время игры с королем, с видом соболезнования, который мне очень не понравился, что третьего дня эти проклятые мушкетеры, эти разнузданные черти, — и при этом с иронией он особенно напирал на последния слова, что мне не понравилось еще более, — эти жалкие рубаки, прибавил он, смотря на меня своими кошачьими глазами, запоздали в улице Феру, в одном кабаке, и ночной дозор его гвардейцев принужден был арестовать нарушителей ночной тишины. Чорт возьми! Вы должны что нибудь знать об этом! Арестовать моих мушкетеров. Вы были между ними, не запирайтесь — вас узнали, и кардинал назвал вас по именам. Конечно, это собственно моя ошибка, да, моя собственно, так как я сам лично выбираю своих людей. Послушайте, Арамис, зачем, вы, чорт возьми, так домогались мундира, когда нам было бы так хорошо под рясой, а вы, Портос, неужели на вас такая чудная золотая перевязь только для того, чтобы на ней болталась соломенная шпага? А Атос! Я не вижу Атоса. Где он?

— Капитан, он болен, грустно ответил Арамис, — очень болен.

— Болен, вы говорите очень болен? — но какой болезнью?

— Опасаются, чтобы это не была натуральная оспа, отвечал Портос, желая, в свою очередь, вставить слово в разговор, — и досаднее всего то, что это, очень вероятно, испортить его лицо.

— Натуральной оспой? Вот еще славную басню вы мне выдумываете, Портос!? В его годы и болеть натуральной оспой? Не может быть!.. Без сомнений, ранен, может быть убить. Ахъи Если б я знал это!.. Sangdieu! Господа мушкетеры, я не допускаю, чтобы вы шлялись по таким дурным местам, чтобы затевали ссоры на улицах и чтоб позорили шпагу на перекрестках. Одним словом, я не хочу, чтобы вы делались посмешищем гвардейцев кардинала, людей храбрых, спокойных, ловких, которые не ставят себя никогда в такое положение, чтобы их арестовывали, да и не позволили бы себя арестовать, я уверен в этом. Они предпочли бы лучше умереть на мест, чем отступить хотя бы на шаг. Спасаться, удирать, бежать, — это идет только королевским мушкетерам!

Портос и Арамис были вне себя, дрожали от бешенства. Они охотно задушили бы де-Тревиля, если бы не чувствовали, что в основе всего этого кроется сильная любовь к ним, которая и заставляет его говорить таким образом. Они били ногой по ковру, кусали до крови губы и изо всей силы сжимали эфесы шпаг. Снаружи, как мы сказали, слышали, как позвали Атоса, Портоса и Арамиса, и по голосу де-Тревиля догадывались, что он очень сердится. Десятки любопытных голов навострили уши и бледнели от ярости, потому что их напряженный слух не пропускал ни одного звука из того, что говорилось, и время от времени передавали оскорбительные слова капитана всем присутствовавшим в приемной.

В одну минуту весь дом, начиная от кабинетных дверей до выходных, пришел в волнение.

— А! королевские мушкетеры позволяют гвардейцам кардинала брать себя под арест, продолжал де-Тревиль, внутренно бесившийся не менее своих солдат, но произнося слова отрывисто и погружая их, так сказать, одно за другим, как удары стилета, в грудь своих слушателей. — А! шестеро гвардейцев его высокопреосвященства арестовывают шестерых мушкетеров его величества! Чорт возьми! я решился! Я немедленно отправляюсь в Лувр, подаю прошение об увольнении меня из капитанов королевских мушкетеров, поступаю поручиком в гвардию кардинала, и если он мне откажет, — чорт возьми! — сделаюсь аббатом!

При этих словах ропот, слышавшийся снаружи, превратился в взрыв. Со всех сторон ничего не было слышно — можно было разобрать только ругательства и проклятия; восклицания: «Чорт возьми! Смерть всем чертям!» скрещивались в воздухе.

Д’Артаньян искал места, где бы ему спрятаться, и чувствовал непреодолимое желание сунуться под стол.

— Ну, что-ж, капитан, сказал Портос вне себя, — истина та, что нас было шестеро против шестерых, но мы были схвачены изменнически и, прежде, чем мы успели обнажить шпаги, двое из нас пали мертвыми, а Атос, раненый опасно, был не в лучшем состоянии. Вы ведь знаете Атоса, капитан, он пробовал встать два раза и снова падал. Тем не менее мы не сдались, нет! нас утащили силой. Дорогой мы спаслись. Что же касается до Атоса, то его сочли мертвым и преспокойно оставили на месте битвы, полагая, что не стоит труда его уносить. Вот вся история. Чорт возьми! — не все, ведь, сражения выигрываются! Великий Помпей потерял сражение при Фарсале, а король Франциск I, который, как мне приходилось слышать, не уступал Помпею, все-таки проиграл сражение при Павии.

— А я имею честь уверить вас, — я проколол одного его же собственной шпагой, сказал Арамис, — так как моя переломилась при отражении первого удара, — Проколол или убил, капитан, как вам будет приятнее и угодно.

— Я не знал этого, возразил де-Тревиль более мягким тоном, — кардинал, как я вижу, преувеличил.

— Но ради Бога, капитан, продолжал Арамис, который, видя, что капитан успокоивается, осмелился высказать просьбу: — ради Бога, капитан, не говорите, что сам Атос ранен: он был бы в отчаянии, если бы это дошло до слуха короля, и так как рана одна из самых опасных, потому что через плечо она проникает в грудь, то можно опасаться…

В эту самую минуту поднялась портьера, и из-под её бахромы показалась голова с благородным, прекрасным, но страшно бледным лицом.

— Атос! вскричали оба мушкетера.

— Атос! повторил сам де-Тревиль.

— Вы меня требовали, капитан, сказал Атос де-Тревилю ослабевшим, но совершенно спокойным голосом, — вы меня спрашивали, как мне передали товарищи, и я поспешил явиться за вашими приказаниями: что вам угодно, капитан?

И с этими словами мушкетер, одетый безукоризненно, как всегда, затянутый, вошел твердой поступью в кабинет. Де-Тревиль, растроганный до глубины души этим доказательством храбрости, поспешил к нему навстречу.

— Я только что говорил этим господам, прибавил он, — что я запрещаю моим мушкетерам подвергать свою жизнь без нужды опасности, потому что храбрые люди очень дороги королю и король знает, что его мушкетеры самые храбрые люди на земле. Вашу руку, Атос.

И не успел новопришедший протянуть ему руку в ответ на это доказательство своего к нему расположения, как де-Тревиль схватил его правую руку и изо всех сил сжал ее, не замечая, что Атос, как ни велика была его власть над собой, сделал болезненное движение и побледнел еще более, что казалось почти невозможным.

Дверь оставалась полуотворенной, так было сильно волнение, произведенное появлением Атоса, о котором было всем известно, что он ранен, несмотря на желание сохранить это втайне. Последния слова капитана были встречены одобрительными восклицаниями, и две или три головы, увлеченные восторгом, показались из-за портьеры. Без сомнения, де-Тревиль тотчас бы остановил это нарушение правил этикета, как вдруг почувствовал в своей руке, что рука Атоса судорожно сжимается, и, взглянув на него, заметил, что тот падает в обморок. Атос, собравший свои последние силы, чтобы превозмочь свою боль, в эту самую минуту, наконец, побежденный ею, как мертвый свалился на паркет.

— Хирурга! вскричал де-Тревиль. — Королевского хирурга! лучшого! Хирурга, или, Sangdieu! — мои храбрый Атос умрет.

На крик де-Тревиля все бросились в его кабинет, двери которого оставались открытыми, каждый суетился около раненого. Но все эти хлопоты были бы безполезны, если бы требуемый доктор не оказался в самом здании; он раздвинул толпу, приблизился к Атосу, все еще лежавшему без чувств, и так как весь этот шум и все это движение очень стесняли его, он прежде всего счел необходимым попросить, чтобы мушкетера перенесли в соседнюю комнату. Тотчас же де-Тревиль отворил двери и указал дорогу Портосу и Арамису, которые унесли на руках своего товарища. На этой группой последовал хирург, а за хирургом двери снова затворились.

Тогда кабинет де-Тревиля, это обыкновенно столь уважаемое место, мгновенно превратился во вторую приемную.

Всякий разсуждал, разглагольствовал, громко говорил, клянясь, проклиная и посылая кардинала и его гвардейцев ко всем чертям.

Минуту спустя Портос и Арамис вернулись; де-Тревиль и хирург одни остались около раненого.

Наконец, вернулся и де-Тревиль. Раненый пришел в чувство; хирург объявил, что состояние мушкетера не представляет ничего такого, что могло бы безпокоить его друзей, и его слабость была, просто, только следствием большой потери крови.

Затем де-Тревиль сделал знак рукою, и все удалились, исключая д’Артаньяна, который ни на минуту не забывал, что он на аудиенции, и с упорством гасконца оставался все на том же месте.

Когда все вышли и двери снова затворились, де-Тревиль обернулся и увидел себя наедине с молодым человеком. Только что случившееся происшествие заставило его, некоторым образом, потерять нить своих мыслей. Он осведомился, чего от него хочет настойчивый проситель. Д’Артаньян назвал себя, и де-Тревиль, сразу вернувшись ко всем своим воспоминаниям настоящого и прошлого, вспомнил, в чем дело.

— Простите, сказал он. улыбаясь, — простите, мой милый земляк, но я о вас окончательно позабыл. Что делать! Капитан — отец семейства, взявший на себя большую ответственность, чем всякий обыкновенный отец семейства. Солдаты — взрослые дети, но так как я стою за то, чтобы приказы короля, и в особенности кардинала, были исполняемы…

Д’Артаньян не мог скрыть улыбки. Но этой улыбке де-Тревиль разсудил, что имеет дело вовсе не с дураком и, прямо переходя к делу, переменил разговор:

— Я очень любил вашего отца, сказал он. — Что могу сделать для его сына? Торопитесь, мое время не принадлежит мне.

— Капитан, сказал д’Артаньян, — приехав из Тарб сюда, я имел намерение, в знак вашего расположения к моему отцу, о котором вы сохранили воспоминание, просить вас принять меня в мушкетеры, но после того, что мне пришлось увидеть в эти два часа, я понимаю, что такая милость была бы слишком велика, и я боюсь что не заслуживаю её.

— Действительно, это большая милость, молодой человек, отвечал де-Тревиль, — но она может быть не на столько выше ваших сил, как это мы думаете или делаете вид, что думаете. Во всяком случае, постановление его величества предугадало подобный случай, и я с сожалением должен сообщить вам, что в мушкетеры принимают только после предварительного испытания в нескольких сражениях, после каких нибудь особенно блистательных подвигов или после двух лет службы в каком нибудь полку, пользующемся меньшим покровительством, чем наш.

Д’Артаньян молча поклонился. Он чувствовал еще более сильное желание надеть мундир мушкетера с тех пор, как явились такия сильные препятствия достигнуть этого.

— Но, продолжал де-Тревиль, устремляя на своего земляка такой проницательный взгляд, точно, казалось, он хотел проникнуть до глубины его сердца: — но, во внимание к вашему отцу, моему старому приятелю, как я сказал, я хочу что нибудь для вас сделать, молодой человек. Наши беарнские молодые люди обыкновенно не особенно богаты, и я сомневаюсь, чтобы положение вещей очень изменилось с тех пор, как я уехал из провинции. Вероятно, вы немного лишних денег привезли с собой?

Д’Артаньян гордо выпрямился, показывая этим, что он не просит милостыни ни у кого.

— Хорошо, молодой человек, хорошо, продолжал де-Тревиль, — я знаю этот гордый вид: я явился в Париж с четырьмя экю в кармане, готовый подраться со всяким, кто мне сказал бы, что я не в состоянии купить целый Лувр.

Д’Артаньян выпрямился еще более: благодаря продаже своей лошади, он начинал свою карьеру имея четырьмя экю более, чем имел де-Тревиль, когда начинал свою.

— Итак, вы должны, говорю я, сберечь то, что вы имеете, как бы велика эта сумма ни была; но в то же время вы должны усовершенствоваться в телесных упражнениях, как подобает каждому дворянину. Сегодня же я напишу письмо директору королевской академии, и с завтрашнего дня он примет вас без всякой платы. Не отказывайтесь от этого одолжения. Наши дворяне из самых богатых и лучших семейств добиваются этого иногда без всякого успеха. Вы выучитесь верховой езде, фехтованью, танцам; вы сделаете там хороший круг знакомства и, от времени до времени, будете приходить повидаться со мной, чтобы разсказать, как идут ваши занятия, и я увижу, могули я что нибудь сделать для вас.

Как мало ни был знаком д’Артаньян с придворным обращением, он все же заметил холодность этого приема.

— Увы, капитан, сказал он, — я вижу сегодня, как мне недостает рекомендательного письма, данного мне моим отцом для передачи вам.

— Действительно, отвечал де-Тревиль, — я удивляюсь, что вы предприняли такое длинное путешествие без этого необходимого для вас подспорья — для нас, беарицев, это единственная надежда.

— Я имел письмо, капитан, и, благодаря Бога, написанное, как следует, по всей форме, вскричал д’Артаньян, — но у меня его изменнически украли.

И он разсказал всю историю, приключившуюся в Менге, обрисовав незнакомого господина в его малейших подробностях, и передал все с таким увлечением и правдивостью, что привел в восхищение де-Тревиля.

— Вот это странно! сказал де-Тревиль, призадумываясь: — вы, значит, говорили обо мне вслух?

— Да, капитан, без сомнения я сделал эту неосторожность; что делать — такое имя, как ваше, должно было служить мне щитом в дороге: судите сами, часто-ли я становился под его защиту.

В то время лесть была в большом ходу, и де-Тревиль любил, так же, как король и кардинал, чтобы ему курили фимиам, а потому, с видимым удовольствием, он не мог удержаться от улыбки, но эта улыбка скоро исчезла и он вернулся к происшествию в Менге:

— Скажите мне, не было-ли у этого господина на щеке рубца?

— Да, точно царапина, сделанная пулей.

— Не был ли этот человек красивой наружности!

— Да.

— Высокого роста?

— Да.

— Брюнет, бледный?

— Да, да, все так. Как это может быть, капитан, что вы знаете этого человека? Ах! если только я его когда нибудь найду, а я найду его, клянусь вам в этом, будь это хоть в аду..

— Он ожидал женщину? продолжал спрашивать де-Тревиль.

— По крайней мере, он уехал после минутного разговора с той, которую ждал.

— Вы не знаете, о чем они говорили?

— Он передал ей шкатулку, говорил, что в этой шкатулке заключаются инструкции, и наказывал ей открыть ее только в Лондоне.

— Эта женщина была англичанка?

— Он называл ее милэди.

— Это он! прошептал де-Тревиль, — это он! я думал, что он еще в Брюсселе.

— О! капитан, если вы знаете, кто этот человек, вскричал д’Артаньян, — объясните мне, кто и откуда он, и затем я освобождаю вас от всего, даже от вашего обещания принять меня в мушкетеры, потому что прежде всего я хочу отомстить за себя.

— Берегитесь его, молодой человек; напротив, если вы увидите его на одной стороне улицы, переходите на другую! Не ударьтесь о такую скалу: она разобьет вас, как стекло.

— Это нисколько не мешает, сказал д’Артаньян, — тому, что если когда нибудь я его найду…

— А пока, возразил де-Тревиль, — послушайтесь моего совета: не ищите его.

Де-Тревиль вдруг остановился, пораженный одним внезапным подозрением. Страшная ненависть, которую так открыто выказывал молодой путешественник к этому человеку, который, что довольно неправдоподобно, похитил письмо его отца, — эта ненависть, не скрывала-ли она какое нибудь вероломство? не был ли подослан этот молодой человек его высокопреосвященством? не явился-ли он для того, чтобы разставить ему какую нибудь ловушку? Этот самозванный д’Артаньян, не лазутчик-ли он кардинала, которого старались ввести к нему в дом и приставить к нему, чтобы обманом вызвать его доверие и затем погубить ого. как это тысячу раз уже практиковалось. Он посмотрел на д’Артаньяна в этот второй раз еще пристальнее, чем в первый, и вид этого лукавого лица, сверкающого умом и притворною покорностью, мало успокоил его.

«Я знаю хорошо, что он гасконец, подумал он, — но он может быть так же хорош для кардинала, как и для меня. У видам, испытаем его».

— Мой друг, сказал он с разстановкой, — я хочу, как сыну моего старого друга, — так как я считаю правдивой историю этого потерянного письма, — я хочу, говорю я, чтобы загладить холодность моего приема, которую вы заметили, открыть вам тайны нашей политики. Король и кардинал лучшие друзья между собой; они ссорятся между собою только для вида, чтобы обмануть глупцов. Я не хочу, чтобы мой земляк, красивый кавалер, храбрый молодой человек, созданный для того, чтобы сделать карьеру, поверил всем этим притворствам и, как идиот, попался бы в сети по следам столь многих, которые в них погибли. Подумайте хорошенько о том, что я предан этим двум всемогущим повелителям и что мои серьезные поступки никогда не будут иметь другой цели, как служение королю и кардиналу, одному из славнейших гениев, когда либо созданных Францией. Теперь, молодой человек, сообразите все это, и если вы питаете к кардиналу неприязнь или злобу вследствие каких нибудь фамильных или других причин, или даже просто инстинктивно, как это мы видим иногда у некоторых дворян, простимся и разстанемся. Я помогу вам в тысяче других обстоятельств, но не оставлю вас при себе. Надеюсь, что моею откровенностью, во всяком случае, я приобрету в вас друга, так как до сих пор вы первый молодой человек, кому я говорил таким образом.

А в то же время де-Тревиль думал про себя: если кардинал подослал мне эту молодую лисицу, он, который знает, до какой степени я его ненавижу, конечно, не преминул сказать своему шпиону, что лучший способ понравиться мне, это поносить его самым жесточайшим образом, а потому, несмотря на все мои уверения, хитрый земляк ответит мне наверно, что он питает отвращение к его высокопреосвященству. Случилось совершенно иначе, а не так, как этого ожидал де-Тревиль. Д’Артаньян ответил с большим простосердечием:

— Капитан, я явился в Париж с точно такими же намерениями. Мой отец наказывал мне никому не спускать обиды, кроме короля, кардинала и вас, которых он считает тремя первыми лицами во Франции.

Как могли заметить, д’Артаньян прибавил имя де-Тревиля к двум первым, но он думал, что это прибавление ничего не испортит.

— Я питаю большое благоговение к кардиналу, продолжал он, — и самое глубокое уважение ко всем его действиям. Тем лучше для меня, капитан, если вы говорите со мной, как вы мне сказали, откровенно, потому что тогда вы сделаете мне честь оценить это сходство наших вкусов, но если вы имеете ко мне какое-либо недоверие, что, впрочем, очень естественно, я чувствую, что я гублю себя, говоря правду; но, тем не менее, вы не перестанете меня уважать, а я дорожу этим более всего на свете.

Де-Тревиль был удивлен в высшей степени. Столько проницательности, такая, наконец, откровенность восхитили его, но не совсем разсеяли его сомнения. Чем выше этот молодой человек казался перед другими молодыми людьми, тем более он внушал страха, если в нем ошибиться. Тем не менее де-Тревиль пожал руку д’Артаньяну и сказал ему:

— Вы — благородный молодой человек, но в настоящее время я не могу сделать ничего, кроме того, что я вам только что предложил. Мой дом будет всегда открыть для вас. Впоследствии, имея возможность явиться ко мне во всякий час и, следовательно, пользоваться всяким случаем, вероятно, вам удастся добиться того, чего вы желаете.

— То есть, капитан, возразил д’Артаньян, — вы ожидаете, чтобы я сделался достойным этой чести? В таком случае будьте покойны, прибавил он с фамильярностью гасконца, — вам не придется ждать долго.

И он поклонился, чтобы уйти, как будто с этих пор все остальное касалось его одного.

— Но подождите же, сказал де-Тревиль, останавливая его, — я вам обещал письмо к директору академии. Или вы слишком горды, чтобы принять его, молодой человек?

— Нет, капитан, сказал д’Артаньян: — я вам отвечаю, что с этим письмом не случится того, что случилось с письмом, адресованным вам; я буду его беречь так, что оно дойдет, клянусь вам, по своему назначению, и горе тому, кто попытается похитить его у меня!

При этом хвастовстве де-Тревиль улыбнулся и, оставив своего молодого земляка в амбразуре окна., где они разговаривали, От сел у стола и начал писать обещанное рекомендательное письмо. В это время д’Артаньян, которому нечего было делать, принялся выбивать марш по стеклу окна и смотрел на мушкетеров, которые уходили один за другим, провожая их взглядом до тех пор, пока они исчезали, повернув в улицу. Де-Тревиль, написавши письмо, запечатал его, и, встав, подошел к молодому человеку, чтобы отдать ему; но в ту самую минуту, как д’Артаньян протянул руку, чтобы взять его, де-Тревиль очень удивился, увидев, что его протеже вдруг сделал скачок, покраснел от гнева и стремительно бросился из кабинета, вскричав:

— А! Sangdieu! Он не ускользнет от меня на этот раз!

— Но кто? спросил де-Тревиль.

— Он, мой вор! ответил д’Артаньян. — А! изменник!

И он скрылся.

— Сумасшедший чорт! проворчал де-Тревиль. — Если еще только, прибавил он, — это не одна из уловок улизнуть, видя, что он промахнулся.