Глава 2. Передняя де-Тревиля

Де-Труавиль, как еще произносилась его фамилия в Гасконии, или де-Тревиль, как он в конце концов стал называть себя сам в Париже, действительно начал свою карьеру так, как и д’Артаньян, то есть без гроша в кармане, но с большим запасом смелости, ума и здравого смысла, что в сущности делает то, что с таким наследством часто самый бедный гасконский дворянчик получает в своих надеждах гораздо более, чем самый богатый перегорец или берриец наследует в действительности.

Его необыкновенная храбрость, его еще более необыкновенное счастье в те трудные времена подняли его на вершину той крутой лестницы, которая называется милостью двора и на которую он взобрался, перескакивая через четыре ступеньки зараз. Он был другом короля, который, как всем известно, очень уважал память своего отца Генриха IV. Отец де-Тревиля так честно помогал ему во всех его войнах против Лиги, что, за неимением наличных денег, которых всю жизнь не хватало у беарица, постоянно платившого свои долги единственно умом, позаимствоваться которым от кого бы то ни было у него никогда не было нужды, — так, повторяем, за недостатком наличных денег, Генрих IV дал ему право, в награду, после своего вступления в Париж, взять для своего герба изображение золотого льва на красном поле, с надписью fidelis et fortis. Это было много для чести, но очень мало для благосостояния, а потому, когда знаменитый товарищ великого Генриха умер, он оставил своему сыну единственное наследство: девиз и шпагу. Благодаря этому двойному подарку и вместе незапятнанному имени, де-Тревиль был принят ко двору молодого принца, где он так хорошо служил своей шпагой и был так верен своему девизу, что Людовик XIII — сам один из первых бойцов на шпагах в королевстве — говорил обыкновенно, что если бы он имел друга, которому пришлось бы драться, то он посоветовал бы ему взять в секунданты прежде всего себя, потом де-Тревиля, а может быть даже де-Тревиля и прежде.

Зато Людовик XIII питал действительную привязанность к де-Тревилю, привязанность короля, привязанность эгоиста, это правда, но которая тем не менее все-таки привязанность. Дело в том, что в те несчастные времена короли старались окружить себя людьми одного покроя с де-Тревилем. Многие из дворян могли избрать девизом эпитета: сильный, составляющий вторую часть его герба, но немногие из них могли претендовать на эпитет верный, составляющий его первую половину. Де-Тревиль принадлежал к числу этих последних; это была одна из тех редких организаций, с гибким умом, слепой храбростью, быстротой соображенья, дерзкий на руку, которому были даны глаза только на то, чтобы видеть, когда король бывала, недоволен кем-нибудь, и готовый нанести удар этому последнему, кто бы он ни был — Бесма, Моревер, Польтро де-Мере, Витри. Одним словом, де-Тревилю не доставало только случая, но он подстерегал его и твердо решился ухватиться за его три волоса, если только когда-нибудь он попадется ему под руку. Немудрено, что Людовик XIII сделал де-Тревиля капитаном своих мушкетеров, которые были для Людовика XIII по своей преданности, или, скорее, фанатизму, тем-же, чем для Генриха III его ординарцы и шотландская гвардия для Людовика XI.

С своей стороны, кардинал в этом отношении не хотел отстать от короля.

Когда он увидел грозное отборное войско, каким окружил себя Людовик XIII, этот второй, или не первый-ли, скорее, король Франции захотел иметь тоже свою гвардию. Он завел тоже своих мушкетеров, как Людовик XIII своих, и можно было видеть, как эти две соперничающие власти набирали к себе на службу во всех французских провинциях и даже в чужих государствах людей, известных искусством наносить ловкие удары шпагой. Случалось, Ришелье и Людовик XIII играя вечером в шахматы, часто спорили по поводу достоинства своих слуг. Каждый из них выхвалял выправку и храбрость своих и, порицая громко дуэли и драки, они втихомолку подстрекали вступить в рукопашную и искренно печалились или чрезвычайно радовались поражению или победе своих. Так, по крайней мере, разсказывают записки одного из современников, который сам лично несколько раз бывал побежден в подобных поединках и много раз оставался победителем.

Де-Тревиль понял слабую сторону своего повелителя и только этой хитрости был обязан продолжительным и непрерывным благоволением короля, который не оставил по себе репутации человека, очень постоянного в своей дружбе. Он заставлял своих мушкетеров проходить церемониальным маршем перед кардиналом Арманом Дюплесси с лукавым видом; при виде которого седые усы его высокопреосвященства щетинились от гнева. Де-Тревиль превосходно понял войну той эпохи, когда, если не имели возможности жить на счет врага, жили на счет своих соотечественников: его солдаты составляли сброд разнузданных дворян, не повинующихся решительно никому, кроме него одного.

Небрежно одетые, пьяные, исцарапанные, королевские мушкетеры, или, вернее, мушкетеры де-Тревиля, шлялись по кабакам, гуляньям, на публичных зрелищах, громко кричали, покручивая усы, позвякивая своими шпорами и побрякивая шпагами, и с удовольствием при встрече давали пинки телохранителям кардинала; тут же открыто, по самой средине улицы, обнажали с тысячью шуток свои шпаги; иногда их убивали, но они умирали спокойно, вполне уверенные, что будут отмщены и оплаканы; большею частью они сами убивали и вполне бывали уверены, что им не придется заплеснеть в тюрьме: де-Тревиль всегда выручал их. Поэтому и превозносили-же де-Тревиля всюду эти люди, обожавшие его; и отъявленные разбойники и мошенники дрожали перед ним, как ученики перед учителем, послушные малейшему его слову и готовые позволить убить себя, чтобы очиститься от малейшого упрека.

Де-Тревиль пользовался этим могущественным рычагом прежде всего для короля и друзей короля, а затем для себя и своих друзей. Впрочем, ни в одном из многочисленных мемуаров того времени не говорится, чтобы этот достойный уважении человек был кем-нибудь обвиняем — даже своими врагами, а их у него было так же много и между писателями, как и между военными, — повторяем, — нигде не говорится, чтобы этот достойный уважения человек был обвиняем в том, что брал плату за содействие подчиненных ему людей. С редкими гениальными способностями к интригам, что делало его равным самым сильным интриганам, он все-таки остался порядочным человеком. Больше того — несмотря на частые битвы на шпагах, делающия походку неровной, и трудные упражнения, которые сильно утомляют, он был одним из самых милых ночных гуляк, одним из самых изящных поклонников прекрасного пола, одним из самых остроумных разсказчиков своего времени; об успехах де-Тревиля у женщин говорили так же, как лет двадцать тому назад говорили об удачах Бассонньера, а это значило немало. Итак, капитаном мушкетеров любовались, его любили и боялись, что составляет верх человеческого счастья.

Людовик XIII лучами своего обширного сияния затмевал все маленькия светила своего двора, но от его отца, солнца pluribus impar, каждый из его приближенных унаследовал часть его личного блеска, каждый из его придворных — часть его личного достоинства.

Кроме утренних выходов короля и кардинала, в Париже насчитывали тогда более двухсот малых выходов, попасть на которые многие добивались; в числе этих двухсот малых утренних выходов чести попасть на выход к де-Тревилю добивались особенно.

Двор его дома, находившагося в улице Старой Голубятни, походил на лагерь, и это начиналось летом с шести часов утра, а зимою — с восьми. Пятьдесят или шестьдесят мушкетеров, пополняясь новыми сменами, как бы для того, чтобы число их было всегда достаточно внушительно, постоянно прохаживались там, в полном вооружении и готовые на все. По одной из больших лестниц, занимающей такое пространство, на котором в наше время выстроили-бы целый дом, поднимались и спускались парижские просители, искавшие какой-нибудь милости, и провинциальные дворяне, жаждавшие записаться в солдаты, и лакеи, обшитые галунами разных цветов, которые явились, чтобы вручить де-Тревилю послания от своих господ. В приемной, на длинных, полукруглых скамейках, расположились избранные, которые были приглашены. С утра до вечера здесь слышался говор, между тем как де-Тревиль в своем кабинете, смежном с приемной, принимал визиты, выслушивал жалобы, отдавал приказания, причем стоило ему только подойти к окну, как он, подобно королю с своего Луврского балкона, мог, когда вздумается, сделать смотр людям и войску.

В тот день, когда к нему явился д’Артаньян, собрание имело очень внушительный вид, в особенности поразивший провинциала, приехавшого из глуши: правда, что этот провинциал был гасконец и жил в то время, когда соотечественники д’Артаньяна пользовались репутацией людей, которых не очень-то легко удивить. И действительно, только что переступали порог массивных ворот, скрепленных длинными гвоздями с четыреугольными шляпками, сразу попадали в толпу вооруженных людей, которые фехтовали, ссорились и играли между собою. Чтобы проложить себе дорогу между этими кружащимися воинами, надо было быть офицером, вельможей или хорошенькой женщиной.

Очутившись посреди этой шумной и необузданной толпы, наш молодой человек, с бьющимся сердцем, стал пробираться вперед, прижимая длинную рапиру к своим длинным ногам и держа руку у полей войлочной шляпы с той полуулыбкой смущенного провинциала, который хочет казаться развязным. Миновав какую нибудь группу, он вздыхал с облегчением, но он чувствовал, что на него оглядывались, и в первый раз в своей жизни д’Артаньян, бывший о себе довольно высокого мнения, почувствовал себя смешным,

Когда он приблизился к лестнице, положение его сделалось еще затруднительнее; на первых её ступеньках стояли четыре мушкетера и забавлялись, тогда как десять или более человек товарищей дожидались на площадке очереди принять участие в игре.

Забава их состояла в следующем:

Один из них, стоя на верхней ступеньке с обнаженной шпагой в руке, мешал или, по крайней мере, старался помешать остальным трем взойти.

Эти трое защищались от него своими очень легкими шпагами, которые д’Артаньян принял сначала за фехтовальные рапиры, но по некоторым царапинам он убедился скоро в противном — каждая из них была отточена и навострена по желанию, и когда наносили кому-нибудь удар или делали царапину, то не только зрителя, но и сами действующия лица смеялись, как сумасшедшие. Тот из них, который в эту минуту занимать верхнюю ступеньку, с замечательной ловкостью держал своих противников на почтительном разстоянии. Около них образовался круг: по условию, при всяком ударе, тот, до кого дотрогивались, оставлял игру, лишаясь очереди в пользу нанесшого удар. В пять минут трое была оцарапаны — один был ранен в кисть руки, другой — в подбородок, а третий — в ухо — защитником верхней ступеньки, который сам остался нетронутым: ловкость, которая доставила ему по условию три удара не в очередь. Это времяпрепровождение, не столько рискованное само по себе, как его делали участвующие в игре, удивило нашего молодого путешественника; в своей провинции — стране, где, между прочим, головы так быстро разгорячаются, он видел дуэли, обставленные большими формальностями, и бравада этих четырех игроков показалась ему превосходящей все, о чем ему приходилось когда либо слышать даже в Гасконии. Он вообразил себя перенесенным в знаменитую страну великанов, куда ходил Гуливер и натерпелся такого страху, а между тем не все еще было кончено: оставалась площадка и приемная. На площадке не дрались, а разсказывали истории о женщинах, а в приемной — истории, касающияся двора. На площадке д’Артаньян покраснел, а в передней задрожал. Его возбужденному, необузданному воображению, делавшему его опасным молодым горничным и даже иногда их молодым госпожам, никогда не мечталась, даже во сне, и половина этих любовных чудес и четверть этих удальских подвигов, украшенных самыми известными именами и самыми нескромными подробностями. Но если его любовь к благонравию была оскорблена на площадке, то его уважение к кардиналу было скандализировано в приемной. Там, к своему большому удивлению, д’Артаньян услышал громкое осуждение политики, заставлявшей дрожать всю Европу, и частной жизни кардинала, за попытку проникнуть в которую поплатилось так много знатных и могущественных вельмож: этот великий человек, перед которым благоговел отец д’Артаньяна, служил посмешищем для мушкетеров де-Тревиля, которые смеялись над его кривыми ногами и сгорбленной спиной; некоторые пели песни, составленные на госпожу д’Егильон, его любовницу, и госпожу Камбаль, его племянницу, тогда как другие составляли партии против пажей и стражи кардинала-герцога; все виденное и слышанное казалось д’Артаньяну чудовищным и невозможным.

Между тем, когда вдруг и совершенно неожиданно посреди этих глупых шуток произносилось имя короля, эти насмешники немедленно смолкали; они нерешительно оглядывались кругом и, казалось, боялись нескромности перегородки, отделяющей кабинет де-Тревиля, но вскоре какой-нибудь намек возвращал разговор на прежнюю тему об его высокопреосвященстве, и тогда смех возобновлялся, и они безпощадно осуждали и осмеивали все малейшия действия его.

— Вот люди, которые, наверно, попадут в Бастилию или будут повешены, — подумал д’Артаньян с ужасом, — и, без сомнения, я попаду туда же с ними, так как с той минуты, как я услышал их и продолжаю слушать, меня примут за их сообщника. Что сказал бы мой отец, так строго наказывавший мне относиться с уважением к кардиналу, если-бы он знал, что я нахожусь в обществе таких богохульников!

Понятно, — в чем едва-ли кто усумнится и без моего пояснения, — что д’Артаньян не смел вмешаться в разговор: он только глядел во все глаза, слушал внимательно, яса дно напрягая все свои пять чувств, чтобы ничего не пропустить, и, несмотря на свое доверие к родительским наставлениям, по своему собственному вкусу и инстинкту, чувствовал себя более расположенным хвалить, чем осуждать неслыханные вещи, которые творились перед ним.

Так как он был совсем неизвестен толпе придворных де-Тревиля и его в первый раз видели здесь, то подошли спросить, что ему надо. При этом вопросе д’Артаньян очень скромно назвал свое имя, особенно ударяя на слове соотечественник, и обратился с просьбой к камердинеру, подошедшему к нему с этим вопросом, попросить де-Тревиля дать ему минутную аудиенцию, на что этот последний покровительственным тоном изъявил согласие и обещал в свое время и в свой час передать его просьбу де-Тревилю.

Д’Артаньян, немного придя в себя от своего первого изумления, имел, таким образом, свободное время ознакомиться немного с костюмом и внешностью окружающих его лиц.

Центр самой оживленной группы составлял один мушкетер высокого роста, с надменною наружностью, странный костюм которого привлекал на себя всеобщее внимание.

На нем не было в эту минуту форменного плаща с широкими рукавами и камзола, который, впрочем, в эту эпоху меньшей свободы и большей самостоятельности, был совершенно необязательным, но полукафтанье небесно-голубого цвета, немножко помятое и потертое, а поверх этой одежды — великолепная с золотою вышивкой перевязь, которая блестела на солнце, как чешуя.

На плечи был грациозно накинут длинный бархатный плащ малинового цвета, из-под которого только спереди виднелась роскошная перевязь, на которой висела гигантских размеров рапира.

Этот мушкетер только-что сменился, жаловался, что простудился, и от времени-до-времени притворно кашлял; поэтому-то, если верить ему, он и завернулся в плащ, и в то время, как он говорил это свысока, с презрительным видом покручивая усы. Все с восторгом любовались его вышитой перевязью, и д’Артаньян более всех.

— Что делать, говорил мушкетер, — это в моде; сознаюсь, это глупо, но это — мода. К тому же, надо на что-нибудь тратить деньги, полученные в наследство.

— Э, Портос! вскричал один из присутствующих, — не трудись нас уверять, что эта перевязь досталась тебе от родительской щедрости: она подарена тебе той дамой под вуалью, с которой я встретил тебя в прошлое воскресенье около ворот Сент-Оноре.

— Нет, клянусь честью и словом дворянина, я купил ее сам и на собственные деньги, отвечал тот, которого только что назвали Портосом.

— Да, так же, как и я, сказал другой мушкетер, — купил вот этот новый кошелек, воспользовавшись тем, что моя любовница положила в старый.

— Верно, сказал Портос, и доказательством может служить то, что я заплатил за нее двенадцать пистолей.

Восхищение удвоилось, хотя сомнение не исчезло.

— Не правда-ли, Арамис? сказал Портос, обратившись к третьему мушкетеру.

Этот мушкетер составлял совершенную противоположность с тем, который спрашивал и который его называл Арамисом; это был молодой человек, которому с трудом можно было дать двадцать-два, двадцать-три года, с наивным и кротким выражением лица, с черными спокойными глазами, с розовыми, покрытыми пушком, точно спелый персик, щеками; его тонкие усы обрисовывали над его верхней губой самую правильную линию; казалось, он опасался опустить руки вниз из боязни, чтоб их жилы не налились кровью, и от времени до времени пощипывал кончики своих ушей, чтобы поддерживать их нежный, прозрачный алый цвет. Обыкновенно он говорил мало и медленно, часто кланялся, смеялся тихо, показывая зубы, которые были у него прелестны и о которых, как, впрочем, и о всей своей особе, он, видимо, очень заботился. Он отвечал утвердительно кивком головы на вопрос своего друга.

Это подтверждение, казалось, устранило все сомнения относительно перевязи; любоваться ею продолжали, но говорить о ней перестали, и, вследствие непонятных быстрых поворотов в мыслях, разговор вдруг перескочил на другую тему.

— Что вы думаете о том, что разсказывает конюший Шале? спросил один из мушкетеров, не относясь с вопросом ни к кому в частности, но обращаясь, напротив, ко всем.

— А что он разсказывает? спросил Портос с самодовольным видом.

— Он разсказывает, что нашел в Брюсселе Рошфора — тень кардинала, переодетого капуцином; этот проклятый Рошфор, благодаря переодеванью, поддел Лога, как настоящого идиота, каков он и на самом деле.

— Как настоящого идиота, сказал Портос: — но правда-ли это?

— Я слышал это от Арамиса, отвечал мушкетер.

— В самом деле?

— Э! вы это хорошо знаете, Портос, сказал Арамис, — я сам разсказывал вам вчера об этом и потому не будем больше говорить.

— Не надо больше об этом говорить — это ваше мнение! возразил Портос. — Не надо больше об этом говорить! Чорт возьми! Как вы скоро это решили! Как! кардинал заставляет шпионить за дворянином, заставляет какого-то изменника, разбойника, бездельника похитить его переписку и, с помощью этого шпиона и благодаря этой переписке, казнит Шале под глупейшим предлогом, что этот последний хотел убить короля и женить старшого брата короля на королеве. Никто не знал ни одного слова и в этой загадки — вы, к удивлению всех, вчера нам сказали об этом, и когда мы еще не пришли в себя от изумления, вы вдруг говорите нам сегодня: не будем об этом больше говорить!

— В таком случае будем говорить, так как вы этого хотите, сказал Арамис терпеливо.

— Уж этот Рошфор! вскричал Портос, — будь я наездником Шале, провел бы он со мною очень дурную минуту.

— А вам бы пришлось провести грустную четверть часа с красным герцогом, заметил Арамис.

— А! красный герцог! браво, браво, красный герцог! отвечал Портос, ударяя в ладоши и одобрительно кивая головой — Это название красный герцог — прелестно. Я пущу в ход это слово, мой милый, будьте спокойны. Каков умница этот Арамис! Какое несчастие, что вы не могли следовать вашему призванию, мой милый: какой прелестный аббат вышел бы из вас!

— О, это не более, как минутная отсрочка, ответил Арамис, — когда нибудь я им буду; вы знаете, Портос, что я для этого продолжаю изучать богословие.

— Он сделает так, как говорит, сказал Портос: — рано или поздно, но сделает.

— Скоро! сказал Арамис.

— Он ждет только одного обстоятельства, чтобы принять окончательное решение и надеть рясу, которая теперь надета у него под мундиром, сверх мундира, заметил один мушкетер.

— А чего ждет он? спросил кто-то.

— Он ждет, чтобы королева дала Франции наследника престола.

— Не будем этим шутить, господа, сказал Портос, — благодаря Бога, королева в таких годах, что еще может дач нам его.

— Говорят, что Бокингем во Франции, сказал Арамис с лукавой усмешкой, что придало его, повидимому, простой фразе довольно двусмысленный оттенок.

— Арамис, мой друг, на этот раз вы были не правы, нрерваль его Портос. — и ваша страсть к красным словцам увлекает вас всегда перейти границы; если бы дс-Тревиль вас слышал — за ваши слова вам пришлось бы плохо.

— Не думаете-ли вы учить меня, Портос! вскричал Арамис, в глазах которого блеснула молния.

— Любезный, будьте или мушкетером, или аббатом Будьте тем или другим, но ни тем и другим вместе, возразил Портос. — Послушайте, Атос сказал вам еще в прошлый раз: вы получаете доходы с разных мест. О! не будем ссориться, пожалуйста, это было бы безполезно — вы знаете хорошо, что условлено между вами, Атосом и мною. Вы бываете у госпожи д’Егильон и ухаживаете за нею; вы бываете у госпожи де-Буа-Траси, кузины госпожи де-Шеврез, и про вас ходил слух, что вы в большой милости у этой дамы. О, мой Бог, не признавайтесь в вашем счастье, вас не просят выдавать вашу тайну — ваша скромность известна. Но раз вы обладаете этой добродетелью, извлекайте из неё пользу для его величества. Пусть интересуется королем и кардиналом всякий, кто и как хочет, но особа королевы священна, и если о ней говорить, то только хорошее.

— Портос, вы высокомерны, как Нарцисс, предупреждаю вас, ответил Арамис: вы знаете, что я ненавижу наставления, исключая тех, которые позволяет себе Атос Что же касается до вас, мой милый, то на вас слишком роскошная перевязь, доказывающая, что вы не особенно сильны в этом. Если мне вздумается — я сделаюсь аббатом, а пока я мушкетер и, как мушкетер, говорю все, что мне вздумается, и в данную минуту мне хочется сказать вам, что вы меня раздражаете.

— Арамис!

— Портос!

— Э! господа! господа! закричали окружающие их.

— Господин де-Тревиль ожидает господина д’Артаньяна, прервал камердинер, отворяя дверь кабинета.

При этом возгласе, во время которого дверь оставалась открытой, все смолкли, и посреди всеобщого молчания молодой гасконец пересек приемную во всю её длину и вошел к капитану мушкетеров, от всего сердца радуясь, что ему во-время удалось убежать от конца этой странной истории.