Глава 1. Три подарка отца д’Артаньяна

В первый понедельник апреля 1625 года предместье города Менга, где родился автор «Романа Розы», было в таком сильном волнении, как будто вновь появились гугеноты и собирались устроить вторую ла-Рошель. Многие граждане, завидев бегущих по направлению к Большой улице женщин, слыша крики детей на пороге домов, торопливо надевали свои доспехи и, захватив с собой, чтобы придать себе более внушительный вид, мушкет или бердыш, направлялись к трактиру Франк-Менье, перед которым собралась и шумела возраставшая с минуты на минуту толпа любопытных. В те времена случаи всеобщей паники были довольно часты, и редко проходил день без того, чтобы тот или другой город не вписал в свою летопись какого-нибудь приключения в этом роде: вельможи воевали друг с другом; король воевал с кардиналом; испанцы воевали пропить короля. Помимо таких непрерывных войн, известных или неизвестных, тайных или явных, всюду гнездились массы воров, нищих, гугенотов, бродягь и всякой челяди, которые воевали с целым светом. Граждане вооружались всегда пропить воров, бродягь и челяди, часто против вельмож и гугенотов, иногда против короля, но никогда не поднимали оружия против кардинала и испанцев.

Итак, в силу привычки, в вышеупомянутый понедельник апреля месяца 1625 года граждане Менга, заметив уличное движение, но не видя ни желтого, ни красного значка, ни ливреи герцога Ришелье, спешили к гостинице Франк-Менье.

Там каждый мог лично видеть и узнать причину смятенья.

Молодой человек… но лучше всего нарисуем его портрет одним почерком пера. Вообразите себе восемнадцатилетнего дон-Кихота — дон-Кихота без нагрудника, кольчуги и кирасы, одетого в шерстяной камзол, голубой цвет которого превратился в какой-то неопределенный, напоминающий цвет винных дрожжей и небесной лазури. Смуглое продолговатое лицо, красные выдающияся скулы — признак лукавства, хитрости; сильно развитая челюсть, отличительный признак, по которому узнают гасконца, хотя бы он был без характерного берета, а на нашем молодом человеке был и берет, украшенный чем-то вроде перьев; открытое, умное выражение глаз; с легкой горбинкой, но тонко очерченный нос; слишком большой рост, чтобы его принять за юношу, и недостаточно большой для вполне сложившагося человека. Неопытный наблюдатель легко мог принять его за странствующого сына фермера, если бы только он не обратил внимания на длинную шпагу, висевшую на кожаной перевязи, которая била по ногам чужестранца, когда он слезал с лошади, и по бедрам лошадь, когда он ехал на ней.

Надо прибавить, что и лошадь, на которой сидел наш молодой человек, в свою очередь, была так оригинальна, что невольно обращала на себя внимание: это была маленькая беарнская лошадка, лет двенадцати или четырнадцати, желтоватого цвета, без волос на хвосте, со ссадинами на ногах, с опущенной вниз головою, что делало вполне безполезным употребление уздечки, но не мешало ей, однако, пробегать по восьми лье в день. К несчастью, прекрасные качества этой лошадки были менее заметны, чем её странная масть и некрасивый ход, а потому появление её в Менге в времена, когда все более или менее понимали толк лошадях, произвело настолько сильное и неблагоприятное впечатление, что оно отразилось отчасти и на всаднике, хотя не прошло еще и четверти часа, как он въехал в город через ворота Божанси. Произведенное впечатление было тем более неприятно д`Артаньяну (так звали дон-Кихота, владельца новой Россинанты), что он, сам превосходный наездник, лично сознавал, что должен был казаться смешным на таком коне — недаром он глубоко вздохнул, принимая этот подарок от отца. Он, впрочем, хорошо понимал, что некрасивое животное, во всяком случае, стоит не менее двадцати ливров, тогда как слова, сопровождавшия подарок, не имели ровно никакой цены.

— Мой сын, сказал гасконский дворянин, с тем особенным, отличающим каждого беарнца акцентом, от которого Генрих IV во всю свою жизнь не мог избавиться, — сын мой, лошадь эта родилась в доме отца вашего и с самого своего рожденья не покидала его, что заставить вас, конечно, любить ее еще более: недавно ей исполнилось ровно тринадцать лет. Никогда не продавайте ее и дайте ей возможность спокойно и с честью умереть от старости, а если вам придется участвовать в войне, заботьтесь о ней и берегите ее, как своего верного, старого слугу. При дворе, продолжал д’Артаньян-отец, — если только вы будете иметь честь быть принятым там, на что, впрочем, происходя от старой дворянской фамилии, вы имеете полное право, держите себя достойно дворянина и оберегайте, ради себя лично и ваших близких, то имя, которое в продолжение пятисот лет с такой честью носили ваши предки; под именем близких я подразумеваю ваших родных и друзей. Никогда никому не спускайте обиды и не уступайте, кроме короля и кардинала. В наш век, — запомните это хорошенько, — дворянин может проложить себе дорогу исключительно благодаря своей смелости и мужеству. Кто колеблется и трусит хоть одну секунду, упускает то счастье, которое судьба, может быть, посылала ему именно в эту минуту. Вы молоды и должны быть доблестны по двум причинам: вы гасконец и мой сын. Не бойтесь столкновений, а напротив — ищите случаев выказать свою храбрость. Я научил вас владеть шпагою; вы твердо стоите на ногах и рука у вас верная; деритесь на дуэли при всяком удобном случае — делайте это еще и потому, что дуэли запрещены, и, бросая перчатку, вы вдвойне выказываете свою храбрость. Я могу дать вам, сын мой, только пятнадцать экю, лошадь и те советы, которые вы выслушали. Ваша мать прибавит к этому еще рецепт одного бальзама, полученного ею от какой-то цыганки и обладающого свойством исцелять все раны, кроме сердечных. Извлекайте себе пользу решительно из всего и живите счастливо и долго. Мне остается прибавить вам еще только одно слово; мне хочется указать вам на один пример, — я говорю не про себя: я никогда не был при дворе и только в качестве волонтера принимал участие в войне за нашу религию, — я говорю о де-Тревиле; он был когда-то моим соседом и, будучи еще ребенком, удостоился чести играть с королем Людовиком XIII, Господь да сохранить его на многия лета! Иногда их игры переходили в рукопашную, при чем победа далеко не всегда оставалась на стороне короля, и удары, которые пришлось ему получать от своего маленького товарища игр, внушили к нему уважение и скрепили дружбу короля с де-Тревилем. Позже де-Тревилю приходилось драться много раз; во время первой поездки в Париж он дрался пять раз; со времени смерти покойного короля и до совершеннолетия молодого, не считая войн и осад — семь раз и со дня совершеннолетия до настоящей минуты, может быть, еще сто раз. Вопреки всем указам, предписаниям и арестам, никто иной, как он, сделан капитаном мушкетеров, т. е. главой роты королевских телохранителей, которому король придает такое важное значение и который внушает страх самому кардиналу, — человеку, как известно всему свету, далеко не трусливого характера. Помимо всего, де-Тревиль получает десять тысяч экю в год, — очевидно, это настоящий вельможа. Он начал свою жизнь точно так-же, как и вы, не имея ровно ничего; передайте ему это письмо и старайтесь подражать ему, чтобы достигнуть того-же.

Д’Артаньян-отец опоясал сына собственной шпагой, нежно поцеловал его в обе щеки и дал ему свое благословение.

Простившись с отцом, молодой человек отправился к матери, ожидавшей его со знаменитым рецептом, которому предстояло, принимая во внимание только что приведенные советы, играть не последнюю роль в его жизни.

Прощанье матери было гораздо продолжительнее и нежнее, но вовсе не потому, чтобы д’Артаньян-отец не любил сына, единственную отрасль своего рода, — д’Артаньян прежде всего был мужчина и считал бы недостойным себя поддаться движению сердца, тогда как госпожа д’Артаньян была женщина и к тому же — мать. Она горько плакала, разставаясь с сыном, и нельзя не сказать в похвалу молодому д’Артаньяну, что, несмотря на все усилия и старания его удержаться и остаться твердым, как это, может быть, подобало бы будущему мушкетеру, природа одержала верх, и он расплакался, хоть и старался наполовину скрыть свои слезы. Молодой человек, нимало не медля, пустился в дорогу в тот же самый день, увозя с собой из родительского дома три подарка, состоявшие, как мы уже знаем, из пятнадцати экю, лошади и письма к г. деТревилю; понятно, что советы попали не в счет, на придачу.

С таким vade mecum д’Артаньян очутился из нравственном, и физическом отношении верной копией героя Сервантеса, с которым мы так удачно сравнили его, когда, по обязанности историка, принуждены были нарисовать его портрет. Дон-Кихот принимал ветряные мельницы за великанов и стада баранов — за полки солдат, д’Артаньян в каждой улыбке видел оскорбление и каждый взгляд принимал за вызов, вследствие чего на пути от Тарб до Менга его сжатый кулак был постоянно наготове нанести удар и по десяти раз в день он хватался за эфес шпаги. Впрочем, все обошлось пока благополучно: кулак не разбил ни одной челюсти и шпага спокойно оставалась в ножнах, и это не потому, что несчастная желтая лошадка не вызывала улыбки прохожих, но скорее потому, что о бок её побрякивала шпага очень почтенных размеров, а владелец её глядел скорее свирепо, чем гордо, — прохожие сдерживали свою веселость, и если она, не поддаваясь благоразумию, прерывалась, то они, подражая античным маскам, старались по крайней мере улыбаться только одной стороной своего лица. Итак, до своего вступления в несчастный город Менг д’Артаньян не имел ни с кем ни одного столкновения и ему вполне удалось сохранить свое величие.

Но тут, — так как, когда он слезал с лошади у входа в гостиницу Франк-Менье, ни хозяин, ни конюх и вообще никто не вышел поддержать ему стремя, — д’Артаньян стал озираться и заметил у полуоткрытого окна нижнего этажа господина высокого роста и надменной наружности, хотя и с немного нахмуренным лицом, разговаривающого с двумя особами, которые, казалось, слушали его с большим почтением. Д’Артаньян, по своей привычке, вполне естественно, вообразил, что разговор шел о нем, и стал прислушиваться. На этот раз д’Артаньян ошибся только в половину: разсуждали не о нем, а об его лошади. Дворянин, повидимому, перечислял своим слушателям все её качества, и так как, я об этом уже упоминал, слушатели относились с большим почтением к разсказчику, то и разражались ежеминутно смехом. Чтобы пробудить вспыльчивость молодого человека, достаточно было одной полуулыбки, и потому легко понять, какое впечатление произвела на него эта шумная веселость. Однако, д’Артаньян пожелал прежде всего разсмотреть лицо того дерзкого, который насмехался над ним. Он устремил гордый взгляд на незнакомца и увидел человека лет сорока или сорока-пяти, с черными, проницательными глазами, бледным цветом лица, с резко очерченным носом и с прекрасно подстриженными черными усами; на нем был камзол и нижнее платье фиолетового цвета со шнурками такого-же цвета, без всяких других украшений, кроме обыкновенных прорезов, из которых высовывалась рубашка. Камзол и штаны, хотя и были новы, но казались измятыми, как дорожное платье, долгое время лежавшее в чемодане.

Д’Артаньян подметил все эти подробности с быстротою самого строгого наблюдателя и, без сомнения, с тем чувством инстинкта, который говорил ему, что этот незнакомец должен иметь большое влияние на его будущность.

Так как в ту минуту, когда д’Артаньян устремил свой взгляд на господина в фиолетовом камзоле, кавалер этот сообщил о беарнской лошадке одно из своих самых ученых и глубокомысленных объяснений, оба его слушателя разразились громким смехом и даже на лице самого разсказчика, против обыкновения, скользнула слабая улыбка, то на этот раз нельзя было более сомневаться, что д’Артаньян был действительно оскорблен. Убежденный в этом, он надвинул берет на глаза и, стараясь подражать некоторым придворным манерам, подмеченным им в Гасконии у путешествующих вельмож, он подошел, положив одну руку на рукоятку шпаги, а другою упираясь в бок. К несчастию, по мере того, как он приближался, гнев все более и более ослеплял его; вместо надменной, полной достоинства речи, которую он приготовил для вызова по всей форме, он не нашел сказать ничего, как грубую колкость, сопровождая ее бешеным жестом.

— Эй, милостивый государь, воскликнул он, — вы, который прячетесь за этим ставнем! Да, вы. Скажите-ка, над чем вы смеетесь, и мы посмеемся вместе!

Господин, к которому он обратился, медленно перевел глаза с лошади на всадника, точно ему нужно было некоторое время, чтобы понять, что эти странные слова были обращены к нему; затем, когда он не мог уже более в том сомневаться, брови его слегка сдвинулись, и после довольно длинной паузы с иронией и заносчивостью, не поддающимися описанию, он ответил д’Артаньяну:

— Я не говорю с вами, милостивый государь!

— Но я говорю с вами, я! — вскричал молодой человек, раздраженный этой смесью наглости и хороших манер, приличия и высокомерия.

Незнакомец поглядел на него еще с минуту с своей легкой усмешкой и, удалившись от окна, медленно вышел из гостиницы, чтобы стать в двух шагах от д’Артаньяна, как раз против его лошади. Его спокойный вид и насмешливое выражение лица удвоили веселость тех, с которыми он разговаривал и которые остались у открытого окна.

Д’Артаньян, увидев, что он приблизился, вынул на целый фут свою шпагу из ножен.

— В самом деле, эта лошадь цвета лютика, или скорее она была такою в своей молодости, — продолжал незнакомец, возобновив начатые им наблюдения и обращаясь к своим слушателям, бывшим у окна, повидимому, нисколько не замечая раздражительности д’Артаньяна, который, однако, гордо стоял как раз между ними, — это очень известный цвет в ботанике, но до сих пор очень редко встречаемый у лошадей.

— Над лошадью смеется тот, кто не посмел бы смеяться над её владельцем! вскричал взбешенный последователь Тревиля.

— Я смеюсь не часто, милостивый государь, возразил незнакомец, — что можете вы и сами заметить по выражению моего лица, но тем не менее я очень стою за сохранение за мной привилегии смеяться тогда, когда мне этого хочется.

— А я, вскричал д’Артаньян, — не хочу, чтобы смеялись тогда, когда мне это не нравится!

— В самом деле, милостивый государь? продолжал незнакомец, более спокойный, чем когда либо, — ну, что же! это вполне справедливо — и, повернувшись на каблуках, он хотел вернуться в гостиницу через главную дверь, подле которой д’Артаньян, еще подъезжая к гостинице, заметил совершенно оседланную лошадь.

Но д’Артаньян был не такого характера, чтобы отпустить безнаказанно человека, имевшого дерзость посмеяться над ним. Он выдернул свою шпагу совсем из ножен и пустился в погоню с криком:

— Вернитесь, вернитесь же, господин насмешник, не то я ударю вас сзади!

— Ударить меня?! сказал незнакомец, сделав быстрый поворот на каблуках и бросив на молодого человека взгляд, в котором было столько же удивления, сколько и презрения. — Полноте, полноте, любезный, вы с ума сошли!

Затем вполголоса, как бы говоря с самим собой:

— Досадно, продолжал он: — какая находка для его величества, который всюду ищет храбрых молодцов, чтобы завербовать в свои мушкетеры.

Едва успел он это проговорить, как д’Артаньян нанес ему такой бешеный удар концом шпаги, что если бы ему не удалось сделать быстрый скачок назад, вероятно его шутка была бы на этот раз последнею. Незнакомец, увидя, что дело перешло границы шутки, вынул свою шпагу, сделал поклон своему противнику и важно принял оборонительное положение. Но в эту самую минуту двое из его слушателей, вместе с хозяином гостиницы, набросились на д’Артаньяна и стали наносить ему сильные удары палкой, лопатой и щипцами. Это нападение дало такой быстрый и противоположный оборот борьбе, что противник д’Артаньяна, в то время, как последний повернулся, чтобы стать лицом под град ударов, с прежним спокойствием вложил свою шпагу в ножны и из действующого лица, которым ему не удалось сделаться, превратился в зрителя сражения, — роль, которую он исполнил с своим обычным безстрастием, однакоже ворча про себя:

— Чорт побери этих гасконцев! Посадите его на его оранжевую лошадь, и пусть он убирается!

— Но не прежде, чем я тебя убью, трус! кричал д’Артаньян, не отступая ни одного шага назад и по возможности удачно обороняясь от своих трех противников, которые осыпали его ударами.

— Опять новое хвастовство! ворчал дворянин. — Клянусь честью, эти гасконцы неисправимы! Продолжайте же танец, так как он этого непременно желает! Когда он устанет, то скажет, что с него довольно.

Но незнакомец еще не знал, с какого рода упрямцем он имел дело: д’Артаньян не был из породы тех людей, которые когда-либо просят пощады. Итак, бой продолжался еще несколько секунд; наконец д’Артаньян, истощив свои силы, вы пустил из рук шпагу, сломанную на-двое ударом. Почти в то же самое время другой удар, который разсек ему лоб, сбил его с ног, всего окровавленного и почти без чувств.

Именно в эту самую минуту со всех сторон сбежался народ на место побоища. Хозяин гостиницы опасаясь скандала, с помощью своих слуг, унес раненого в свою кухню, где ему была оказана некоторая помощь. Что же касается до дворянина, он вернулся на свое прежнее место у окна и с выражением некоторого нетерпения посматривал на всю эту толпу, присутствие которой, казалось, видимо досаждало ему.

— Ну, что? Как себя чувствует этот бешеный? спросил он, повернувшись на шум отворившейся двери и обращаясь к хозяину, который пришел справиться об его здоровье

— Ваше превосходительство целы и невредимы? спросил хозяин.

— Вполне цел и невредим, мой любезный хозяин, и спрашиваю вас, что сталось с нашим молодым человеком?

— Ему лучше, отвечал хозяин: — он в обмороке.

— В самом деле? воскликнул дворянин.

— Но прежде, чем окончательно лишиться чувств, он собрал последние силы, чтобы позвать вас и вызвать на бой.

— Да это, должно быть, сам чорт, этот весельчак! воскликнул незнакомец.

— О, нет, ваше превосходительство, это не чорт, возразил хозяин с презрительно гримасой: — во время обморока мы обыскали его, и в его мешке оказалась только одна рубашка, а в кошельке всего двенадцать экю, что, однако, не помешало проговорить ему, прежде чем лишиться чувств, что если бы подобная вещь случилась в Париже, вы раскаялись бы в этом сейчас же, тогда как теперь вы раскаетесь только позже.

— В таком случае, холодно заметил незнакомец, — это, должно быть, какой нибудь переодетый принц крови.

— Я говорю вам это для того, сударь, чтобы вы были осторожны, заметил хозяин.

— И он не назвал никого в своем гневе?

— Напротив, он хлопал себя по карману и говорил: мы посмотрим, как взглянет де-Тревиль на это оскорбление, нанесенное его протеже.

— Де-Тревиль? повторил незнакомец, делаясь внимательнее: — он хлопал себя по карману, произнося имя де-Тревиля?.. Послушайте, любезный хозяин, уж, верно, в то время, как молодой человек лежал без чувств, вы не упустили случая заглянуть в его карман. Что в нем было?

— Одно письмо, адресованное де-Тревилю, капитану мушкетеров.

— В самом деле?!

— Так точно, как имею честь доложить вашему превосходительству.

Хозяин, не одаренный большой проницательностью, не заметил вовсе того выражения, которое приняло лицо незнакомца при последних словах его. Он отошел от окна, у которого стоял все время, опираясь на локоть, и нахмурил брови с видом человека, которого что-то безпокоит.

— Чорт возьми! пробормотал он сквозь зубы, — неужели де-Тревиль подослал ко мне этого гасконца? Он слишком молод. Но удар шпаги все-таки остается ударом шпаги, каковы бы ни были годы того, кто нанес его, и ребенка боятся менее, чем всякого другого; достаточно иногда самого пустого случая, чтобы разстроить целый план.

И незнакомец на несколько минут предался размышлению.

— Послушайте, хозяин, сказал он, — разве вы меня не избавите от этого сумасшедшого? Говоря по совести, я не могу убить его, а между тем, прибавил он с выражением холодной угрозы, — он меня стесняет. Где он?

— В первом этаже, в комнате моей жены, где ему перевязывают раны.

— Его пожитки и дорожный мешок при нем? Он не снимал камзола?

— Напротив, все эти вещи в кухне. Но так как этот сумасшедший вас стесняет…

— Без сомнения. Он производит в вашей гостинице скандал, которого порядочные люди выносить не могут. Подите к себе наверх, сведите мой счет и предупредите моего лакея.

— Как, наша милость нас уже оставляет.

— Вам это хорошо известно, так как я отдал приказ оседлать мою лошадь. Разве мое приказание не исполнено?

— В точности, и ваше превосходительство могли видеть, что лошадь стоит у главного входа, совершенно готовая к отъезду.

— Хорошо, в таком случае исполните то, что я нам сказал.

— Неужели, подумал про себя хозяин, — он боится этого мальчика?

Но повелительный взгляд незнакомца быстро остановил его размышления. Он подобострастно поклонился и вышел.

— Не следует, чтобы этот плут увидел милэди: она не замедлить своим проездом; она даже уж опоздала немного. Положительно будет лучше, если я сяду на лошадь и выеду ей навстречу… Если бы только я мог узнать содержание письма, адресованного Тревилю!

И незнакомец, ворча сквозь зубы, направился к кухне

Тем временем хозяин, не сомневавшийся в том, что именно присутствие мальчика побуждало незнакомца покинуть его гостиницу, вернулся наверх к своей жене и нашел д’Артаньяна уже пришедшим в чувство. Тогда, стараясь дать ему понять, что полиция легко может наделать ему неприятностей за то, что он затеял ссору с вельможей, так как, по мнению хозяина, незнакомец не мог быть никем иным, как вельможей, он уговорил его, несмотря на слабость, встать и продолжать свой путь. Д’Артаньян, наполовину оглушенный, без камзола, с головой, обернутой в тряпки, встал и, побуждаемый хозяином, стать спускаться с лестницы; но когда он пришел в кухню, первое, что он заметил, — это своего врага, спокойно разговаривавшого у подножки тяжелой кареты, запряженной двумя большими нормандскими лошадьми.

Его собеседница, голова которой, выделяясь в дверце, казалась точно в рамке, была женщина лет двадцати, двадцати-двух. Мы уже сказали о способности д’Артаньяна с необыкновенной быстротой схватывать, все черты лица: он с первого же взгляда увидел, что женщина была молода и прекрасна. Красота её поразила его тем более, что подобного рода красота была окончательно чужда южным странам, где до тех пор жил д’Артаньян. Это была бледная блондинка, с длинными вьющимися волосами, ниспадающими на плечи, с большими голубыми томными глазами, с розовыми губами и с белыми, как алебастр, руками. Она очень оживленно разговаривала с незнакомцем.

— Итак, его высокопреосвященство приказывает мне, говорила дама, — немедленно вернуться в Англию и тотчас же известить его, если бы герцог оставил Лондон?

— А мои дальнейшие инструкции? спросила прекрасная путешественница.

— Они заключаются в этой шкатулке, которую вы откроете только по ту сторону Ла-Манша.

— Очень хорошо; а что поделываете вы?

— Я?.. я возвращаюсь в Париж.

— Не наказавши этого дерзкого мальчишку? спросила дама.

Незнакомец собрался ответить; но в ту минуту, как он только что открыл рот, д’Артаньян, который все слышал, устремился на порог выхода.

— Этот дерзкий мальчишка сам наказывает других, — вскричал он, — и надеюсь, что на этот раза, тот, кого он должен проучить, не увернется от него, как в первый раз!

— Не увернется от него? повторил незнакомец, нахмуривая брови.

— Нет, на глазах у женщины вы не осмелитесь бежать, я полагаю.

— Подумайте, вскричала милэди, видя, что дворянин поднес руку к шпаге, — подумайте, что малейшее промедление может все испортить!

— Вы правы, воскликнул кавалер, — поезжайте же вы своей дорогой, а я — своей!

И, поклонившись даме, он вскочил на свою лошадь, между тем как кучер кареты стал сильно хлестать лошадей. Оба собеседника пустились в галоп, каждый в противоположный конец улицы.

— А ваш счет?! завопил хозяин, расположение которого к путешественнику сменилось глубоким презрением, когда он увидел, что тот удаляется, не расплатившись по счетам.

— Заплати! закричал путешественник, продолжая скакать в галоп, своему лакею, который бросил к ногам хозяина две или три серебряных монеты и в галоп же пустился за своим господином.

— О! трусь, о! негодяй, о! самозванный дворянин! причаль д’Артаньян, в свою очередь бросаясь вслед за лакеем. Но раненый был еще слишком слаб, чтобы перенести подобное потрясение. Едва он сделал десять шагов, как у него начался звон в ушах, сделалось головокружение, потемнело в глазах, и он упал посреди улицы крича: Трус! трус! трус!

— Он, действительно, трус, бормотал хозяин, подходя к д’Артаньяну и пробуя с помощью этой лести помириться с бедным малым, как в басне цапля с улиткой.

— Да, ужасный трус, прошептал д’Артаньян: — но она — как она прекрасна!

— Кто она? спросил хозяин.

— Милэди, пролепетал д’Артаньям и вторично лишился чувств.

— Все равно, сказал хозяин, — я теряю двух, но мне остается этот, которого, я уверен, удастся удержать по крайней мере еще на несколько дней. Все-таки эти одиннадцать экю в выигрыше! — Как известно, одиннадцать экю составляли ровно ту сумму денег, которая оставалась в кошельке д’Артаньяна.

Хозяин расчитал на одиннадцать дней болезни, по одному экю в сутки, но он не принял в расчет самого путешественника. На следующий день, с пяти часов утра, д’Артаньян встал, спустился в кухню, спросил, кроме всяких других снадобий, перечень которых не дошел до нас, вина, масла, розмарину и по рецепту матери составил себе бальзам, помазал им свои многочисленные раны и переменил сам себе новые компрессы, не желая принять помощи доктора. Благодаря, без сомнения, целебному свойству цыганского бальзама, а также, может быть, и отсутствию всякого доктора, д’Артаньян был уже на ногах в тот же самый вечер и на другой день почти здоров.

Но когда пришло время расплатиться за розмарин, масло и вино, — единственный расход молодого человека, соблюдавшого самую строгую диэту, между тем как, наоборот, его желтая лошадка — по крайней мере, по словам хозяина, — съела втрое более того, чем можно было предположить по её росту, — д`Артаньян нашел в своем кармане один маленький кошелек потертого бархата, а также лежавшия в нем одиннадцать экю; что же касается до письма к де-Тревилю, то оно исчезло.

Молодой человек с большим терпением принялся за поиски этого письма, двадцать раз вытряхивая и выворачивая все карманы, роясь и обшаривая свой дорожный мешок, открывая и закрывая кошелек, но когда убедился, что письма нигде не было, он в третий раз впал в бешенство; это обстоятельство едва не заставило его снова прибегнуть к употреблению ароматического вина и масла, так как хозяин, видя раздражение молодого сумасброда и слыша его угрозы все переломать в заведении, если письмо его не отыщется, вооружился рогатиной, его жена — палкой от метлы, а его работники схватили те самые палки, которыми отдубасили его накануне.

— Мое рекомендательное письмо! кричал д’Артаньян. — Мое рекомендательное письмо, или, клянусь дьяволом, я посажу вас всех на шпагу, как на вертел овсянок.

Увы, одно обстоятельство помешало исполнению угрозы молодого человека, а именно — его шпага, как мы уже сказали, еще во время первого сражения была сломана на-двое, о чем он совершенно забыл. Из это то вышло то, что когда д’Артаньян хотел в самом деле обнажить шпагу, то оказалось, что он вооружен просто обломком шпаги, приблизительно в восемь или десять дюймов длиною, который был заботливо вложен в ножны хозяином. Что же касается до остальной части клинка, то он ее скрыл, чтобы сделать себе из неё шинковальную иглу. Однако, это заблуждение, вероятно, не остановило бы нашего горячого молодого человека, если бы хозяин не разсудил, что требование, обращенное к нему путешественником, было совершенно справедливо.

— В самом деле, сказал он, опуская рогатину, — где же это письмо?

— Да, где это письмо? вскричал д’Артаньян. — Прежде всего я вас предупреждаю, что это письмо к де-Тревилю и оно должно найтись, а если оно не найдется, он съумеет заставить найти его!

Эта угроза окончательно запугала хозяина. После короля и кардинала, де-Тревиль был человеком, имя которого, может быть, чаще всего повторялось военными и даже гражданами.

Был еще, правда, отец Иосиф, но его имя не произносилось никогда иначе, как шопотом, — так был велик ужас, внушаемый «серым кардиналом», как обыкновенно называли друга кардинала.

Далеко отбросив от себя рогатину и отдав приказание жене и слугам сделать то же с метлой и палками, он первый подал пример и принялся за поиски потерянного письма.

— Разве это письмо заключало в себе что нибудь драгоценное? спросил хозяин после минутных безполезных поисков.

— Я думаю! вскричал гасконец, разсчитывавший этим письмом проложить себе дорогу при дворе: — в нем заключалось все мое состояние.

— Испанские боны? — с безпокойством спросил хозяин.

— Чеки на получение денег из частного казначейства его величества, ответил д’Артаньян, который, расчитывая с помощью этого письма поступить на службу короля, не счел ложью этот несколько смелый ответ.

— Чорт возьми! воскликнул хозяин в отчаянии.

— Это не важно! продолжал д’Артаньян с национальным апломбом, — это не важно и деньги ничего не значат, а это письмо для меня составляло все. Я гораздо охотнее бы согласился потерять тысячу пистолей, чем потерять это письмо.

Он не больше бы рисковал, сказавши и двадцать тысяч, но какая-то юношеская скромность остановила его.

Луч света вдруг озарил хозяина, который посылал уже себя к чорту, не находя ничего.

— Письмо это не потеряно! воскликнул он.

— А!? произнес д’Артаньян.

— Неть, оно было у вас похищено.

— Взято?! Но кем?

— Вчерашним господином. Он спускался в кухню, где лежал ваш камзол, и оставался там один. Я подержу пари, что он украл его.

— Вы думаете? ответил д’Артаньян, далеко неуверенный в этом, так как он отлично знал, что письмо это исключительно лично для него имело значение, и он не видел в нем ничего, что могло бы послужить искушением для чьей-нибудь алчности. Дело в том, что никто из прислуги, никто из присутствовавших путешественников ровно бы ничего не выиграл, обладая этой бумагой.

— Итак, вы говорите, продолжал д’Артаньян, — что вы подозреваете этого грубого господина?

— Я вам говорю, что уверен в этом, продолжал хозяин: — когда я доложил ему, что ваша милость любимец де-Тревиля и что у вас есть даже письмо к этому известному вельможе, он, казалось, очень встревожился, спросил меня, где это письмо, и немедленно спустился в кухню, где, он знал, находился ваш камзол.

— В таком случае, это он украл, ответил д’Артаньян: — я пожалуюсь на него де-Тревилю, а де-Тревиль пожалуется королю.

Затем он важно вынул два экю из кармана, отдал их хозяину, проводившему его со шляпой в руке до двери, и сел на свело желтую лошадь, которая довезла его без дальнейших приключений до ворот Сент-Антуан в Париже, где её хозяин продал ее за три экю, что составляло еще очень хорошую цену, приняв во внимание, что д’Артаньян очень надорвал её силы во время своего последнего переезда. Барышник, которому д’Артаньян уступил ее за вышеупомянутые девять ливров, не скрыл от молодого человека и того, что он дал такую чудовищную цену исключительно только благодаря её оригинальной масти. Таким образом д’Артаньян вошел в Париж пешком, неся свой маленький узелок под мышкой, и бродил до тех пор, пока не нашел комнату, соответствующую скудным его средствам. Эта комната была род чердака и находилась в улице Могильщиков, близко от Люксембурга.

Отдавши задаток, д’Артаньян тотчас же водворился в своей квартире и провел остальную часть дня в обшивании своего камзола и панталон галунами, которые тайком дала ему его мать, споровши их с почти нового камзола д’Артаньяна-отца; затем он отправился в железный ряд, чтобы заказать новый клинок для своей шпаги, и вернулся потом в Лувр спросить у первого попавшагося мушкетера, где находится отель де-Тревиля, который, оказалось, расположен в улице Старой Голубятни, так сказать, совершенно по соседству с комнатой, занятой д’Артаньяном, — обстоятельство, которое ему показалось счастливым предзнаменованием для успеха его путешествия. После всего этого, довольный собой за поведение в Менге, без упреков совести в прошедшем, полагаясь на настоящее и полный надежд на будущее, он лег и заснул богатырским сном.

Заснувши крепко, еще по старой деревенской привычке, он проспал до девяти часов и зачем встал, чтобы отправиться к знаменитому де-Тревилю, по мнению его отца, третьему лицу в королевстве.