Глава 67. Заключеніе

6-го числа следующого месяца король, исполняя данное им кардиналу обещание, выехал из столицы в Лярошель, совершенно еще ошеломленный распространившимся известием, что Букингам убит.

Хотя королева была предупреждена, что человеку, которого она так любила, угрожает опасность, тем не менее, когда ей сказали об его смерти, она не хотела этому верить; она даже неосторожно вскрикнула:

— Это неправда! я только что получила от него письмо!

Но на следующий день она поневоле была принуждена поверить этому роковому известию: Лапорт, задержанный в Англии, как и другие, вследствие приказания короля Карла I-го, вернулся и привез последний предсмертный подарок, посланный Букингамом королеве.

Радость короля была очень велика; он даже и не старался скрывать ее и преднамеренно выказывал ее перед королевой. Людовик XIII, как все слабохарактерные люди, не отличался великодушием. Но скоро король опять сделался мрачным и скучным; он был не из тех людей, которые могут надолго развеселиться; он знал, что, вернувшись в лагерь, он опять попадет в то же рабство и между тем все-таки возвращался туда. Поэтому возвращение в Лярошель было очень невеселое. Особенно наши четыре друга удивляли всех своих товарищей; они ехали все рядом, с мрачным видом опустив головы. Только один Атос от времени до времени поднимал голову; глаза его блестели каким-то огнем, горькая улыбка появлялась на его губах, а затем, подобно своим товарищам, он снова впадал в задумчивость.

Как только конвой приезжал в какой-нибудь город и короля доводили до назначенного ему помещения, четыре друга тотчас же удалялись или к себе, или в какую-нибудь уединенную таверну, где они, однако. не пили и не играли, а только разговаривали между собою, наблюдая, чтобы кто-нибудь их не подслушал.

Однажды, в то время, как король остановился на дороге, чтобы проследить за полетом сороки, и четыре друга, по своему обыкновению, не принимая участия в охоте, удалились на постоялый двор на большой дороге, какой-то человек, примчавшийся верхом из Лярошели, остановился у входа того же постоялого двора выпить стакан вина и, заглянув в комнату, где сидели за столом четыре мушкетера, закричал:

— Эй, г. д’Артаньян! сказал он: — кажется, это вас я там вижу?

Д’Артаньян поднял голову и радостно вскрикнул. Это был тот самый человек, которого он звал своим привидением, это был незнакомец, которого он встретил в Менге, в улице Могильщиков и в Аррасе. Д’Артаньян выхватил шпагу и бросился к двери. Но на этот раз, вместо того, чтобы бежать, незнакомец соскочил с лошади и пошел навстречу д’Артаньяну.

— А! сказал молодой человек, — наконец-то я вас нашел; на этот раз вы от меня не ускользнете.

— Да я вовсе и не имею подобного намерения, потому что я сам искал вас: именем короля я вас арестую. Я требую, чтобы вы отдали мне шпагу; не сопротивляйтесь: предупреждаю вас, что дело идет о вашей жизни.

— Но кто же вы такой? спросил д’Артаньян, опуская шпагу, но еще не отдавая её.

— Я — граф Рошфор, ответил незнакомец: конюший г. кардинала Ришелье; я имею приказание привезти вас к его высокопреосвященству.

— Мы возвращаемся к его высокопреосвященству, г-н граф, вмешался Атос, подходя к ним: — и, конечно, вы поверите слову г-на д’Артаньяна, что он отправится прямо к Лярошели.

— Я должен передать его в руки стражей, которые отведут его в лагерь.

— Мы будем служить ему стражей, милостивый государь, даю слово дворянина; но также клянусь вам, прибавил Атос, нахмуривая брови: — что г. д’Артаньян не уедет без нас.

Граф де-Рошфор оглянулся назад и увидел, что Портос и Арамис стояли как раз между ним и дверью; тогда он понял, что был в руках этих людей.

— Господа, сказал он: — если г. д’Артаньян отдаст мне шпагу и даст, как и вы, слово, я удовольствуюсь данным мне вами обещанием препроводить г. д’Артаньяна на квартиру г-на кардинала.

— Даю вам слово, милостивый государь, сказал д’Артаньян: — и вот моя шпага.

— Это тем более для меня удобно, прибавил Рошфор: — что мне нужно ехать дальше.

— Если для того, чтобы видеться с милэди, холодно сказал Атос: — то совершенно безполезно, потому что вы её не найдете.

— Что же с ней сделалось? с живостью спросил Рошфор.

— Возвращайтесь в лагерь и там вы узнаете.

Рошфор на минуту задумался, а затем, так как они были только на один день пути от Сюржера, куда должен был приехать кардинал навстречу королю, то он решился последовать совету Атоса и вернуться вместе с ними. К тому же это возвращение давало ему и то преимущество, что он лично мог наблюдать за своим пленником.

Опять пустились в путь.

На следующий день, в три часа пополудни, приехали в Сюржер. Кардинал ожидал там Людовика XIII. Министр и король обменялись большими любезностями, поздравили друт друга с счастливым случаем, освободившим Францию от ожесточенного врага, старавшагося возстановить против неё всю Европу. После этого кардинал, предупрежденный Рошфором, что д’Артаньян арестован, и очень желавший как можно скорее видеть его, простился с королем, пригласив его на следующий день взглянуть на оконченные работы по устройству плотины.

Возвратившись вечером к себе на мост де-ля-Пиерр, кардинал увидел у дверей своего дома д’Артаньяна без шпаги и с ним трех вооруженных мушкетеров.

На этот раз, чувствуя за собой силу, он строго взглянул на них и сделал знак д’Артаньяну следовать за собой.

Д’Артаньян повиновался.

— Мы будем тебя ждать, д’Артаньян, сказал Атос настолько громко, чтобы кардинал его слышать.

Его высокопреосвященство нахмурил брови, на минуту остановился, но затем продолжал путь, не сказав ни слова

Д’Артаньян вошел вслед за кардиналом, а за д’Артаньяном у дверей стала стража.

Его высокопреосвященство прошел в комнату, служившую ему кабинетом, и подал знак Рошфору ввести к нему молодого мушкетера.

Рошфор повиновался и вышел.

Д’Артаньян остался наедине, с кардиналом; это было его второе свидание с Ришелье, и он признавался впоследствии, что был твердо убежден в том, что оно будет и последним.

Ришелье остался стоять, опершись о камин; небольшой стол отделял его от д’Артаньяна.

— Милостивый государь, начал кардинал: — вы арестованы по моему приказанию.

— Я это знаю, ваше высокопреосвященство.

— А знаете ли вы за что?

— Нет, монсиньор, потому что единственное, за что я мог бы быть арестован, еще неизвестно вашему высокопреосвященству.

Ришелье пристально посмотрел на молодого человека.

— Эге, сказал он, — это что значит?

— Если монсиньору угодно будет сказать мне прежде преступления, которые мне приписывают, то я скажу зачем про те, которые я действительно совершил.

— Вам приписывают такия преступления, за которые платились своей головой люди познатнее вас, милостивый государь.

— Какия, монсиньор? спросил д’Артаньян с таким спокойствием, которое удивило самого кардинала.

— Вас обвиняют в том, что вы переписывались с врагами государства; вас обвиняют в том, что вы подслушали государственные тайны; вас обвиняют в намерении разстроить планы вашего начальства.

— Но кто меня обвиняет в этом, монсиньор? спросил д’Артаньян, который догадывался, что это обвинение исходит от милэди: — женщина, заклейменная правосудием своего государства; женщина, вышедшая замуж во Франции и в другой раз в Англии; женщина, отравившая своего второго мужа и пытавшаяся отравить и меня самого!

— Что вы там говорите! вскричал удивленный кардинал: — о какой женщине вы все это разсказываете?

— О лэди Винтер, ответил д’Артаньян: — да, о лэди Винтер, преступления которой были неизвестны вашему высокопреосвященству, так как вы удостоивали ее своим доверием.

— Если лэди Винтер совершила все преступления, о которых вы говорите, то она будет наказана.

— Она уже наказана, ваше высокопреосвященство.

— А кто же наказал ее?

— Мы.

— Она в тюрьме?

— Умерла.

— Умерла! повторил кардинал, не веря ушам своим: — умерла! Вы, кажется, сказали, что она умерла?

— Три раза она пыталась убить меня, и я все это простил ей, но она отравила женщину, которую я любил. Тогда мы, я вместе с моими друзьями, схватили ее, судили и приговорили к смерти.

Д’Артаньян разсказал об отравлении г-жи Бонасье в монастыре бетюнских кармелиток, о суде в уединенном домике и о казни на берегу Ли.

Дрожь пробежала по телу кардинала, который, однако, нелегко поддавался впечатлениям.

Вдруг, точно под влиянием какой-то невысказанной мысли, лицо кардинала, бывшее до сих пор мрачным, мало-по-малу прояснилось и сделалось совершенно спокойным.

— Итак, сказал кардинал голосом, крутость которого противоречила суровости его слов: — вы сделались судьями, не подумав о том, что те, на которых не возложена обязанность наказывать и которые тем не менее наказывают, — убийцы.

— Монсиньор, клянусь вам, что я ни на одну минуту не имел намерения отстаивать себя перед вами. Я готов подвергнуться наказанию, которое вашему высокопреосвященству угодно будет наложить на меня. Я вовсе не так дорожу жизнью, чтобы бояться смерти.

— Да, я знаю, что вы человек с сердцем, сказал кардинал почти ласковым голосом: — так я могу вам сказать даже заранее, что вас будут судить и приговорят к наказанию.

— Другой мог бы ответить вашему высокопреосвященству, что мое помилование у меня в кармане, но я только скажу вам: приказывайте, монсиньор, я готов повиноваться.

— Ваше помилование? с удивлением спросил Ришелье.

— Да, монсиньор, сказал д’Артаньян.

— Но кем оно подписано? Королем?

Кардинал произнес эти слова с каким-то странным презрительным выражением,

— Нет, оно подписано вашим высокопреосвященством,

— Мною? вы с ума сошли?

— Монсиньор, без сомнения, узнает свою подпись?

Д’Артаньян подал кардиналу драгоценную бумагу отнятую Атосом у миледи и отданную д’Артаньяну в виде охранного листа.

Его высокопреосвященство взял бумагу и медленно прочитал, делая ударение на каждом сл в:

«Все, сделанное предъявителем этой бумаги, сделано по моему приказанию.

«Дан в лагере под Лярошелью 3-го декабря 1627 г.

Ришелье».

Кардинал, прочитав эти две строчки, глубоко задумался, но бумагу не отдал назад д’Артаньяну.

— Он раздумывает о том, какого рода казни предать меня, подумал по себя д’Артаньян: — но клянусь, он увидит, как умирает дворянин.

Молодой мушкетер был именно в таком настроении, что готов был перейти в тот мир очень героически.

Ришелье продолжал раздумывать, свертывая и снова развертывая бумагу в своих руках. Наконец он поднял голову, устремил свой орлиный взгляд на это умное, открытое, благородное лицо, прочел на этом лице, на котором были еще видны следы слез, все страдания, перенесенные им за целый месяц, и в третий или в четвертый раз ему пришла мысль, какая будущность предстоит этому ребенку двадцати одного года, и сколько пользы могли бы принести его ум, храбрость и энергия человеку, которому он был бы предан.

И с другой стороны преступления, влияние и адский гений милэди не раз уже пугали его. Он чувствовал что-то вроде тайной радости при сознании, что он навсегда избавился от подобной сообщницы.

Он медленным движением разорвал бумагу, с таким великодушием отданную ему д’Артаньяном.

— Я погиб, подумал д’Артаньян.

И он сделал глубокий поклон кардиналу, как бы говоря: «Господи, да будет во всем Твоя воля!»

Кардинал подошел к столу и, не садясь, написал несколько строчек на пергаменте, две трети которого были уже исписаны, и приложил свою печать.

— Это мой приговор, подумал д’Артаньян: — он избавляет меня от скучного заключения в Бастилии и от медленного суда: это еще очень любезно с его стороны.

— Возьмите, сказал кардинал молодому человеку: — я взял у вас открытый лист, но зато даю вам вместо него другой. На этом патенте не написано имя, и вы сами его впишете.

Д’Артаньян робко взял бумагу и мельком пробежал ее.

Это был указ о производстве в чин поручика в гвардейском полку. Д’Артаньян упал на колени перед кардиналом.

— Монсиньор, сказал он: — жизнь моя принадлежит вам, вы можете ею располагать отныне… Но я не заслуживаю милости, какую вы мне оказываете: у меня есть три друга, более достойных и более заслуживающих этой милости.

— Вы храбрый молодой человек, д’Артаньян, перебил его кардинал, дружески хлопнув его по плечу, радуясь, что ему удалось подчинить себе этот упорный характер. — Располагайте этим патентом по вашему усмотрению. Только помните, что хотя имени в нем и не написано, но он дан лично вам.

— Я этого никогда не забуду, ответил д’Артаньян: — ваше высокопреосвященство можете быть в этом уверены.

Кардинал обернулся и громко сказал:

— Рошфор.

Граф, стоявший, вероятно, за дверью, тотчас же вошел.

— Рошфор, сказал кардинал: — вы видите г-на д’Артаньяна; я принимаю его в число моих друзей, а потому прошу поцеловаться с ним и держать себя разумнее, если хотите сберечь свои головы.

Рошфор и д’Артаньян слегка прикоснулись друг к другу губами, но кардинал присутствовал при этом и зоркими глазами наблюдать за ними.

Они одновременно вышли из комнаты.

— Мы еще увидимся, не правда ли?

— Когда вам будет угодно, ответил д’Артаньян.

— К этому представится случай, ответил Рошфор.

— Гм, что? произнес Ришелье, отворяя дверь.

Но они оба улыбнулись, пожали друг другу руки и поклонились его высокопреосвященству.

— Мы начали терять всякое терпение, сказа.ть Атос.

— Вот и я, мои друзья! ответил д’Артаньян: — не только на свободе, но еще и в милости.

— Вы нам разскажете все?

— Сегодня же вечером.

В тот же самый вечер д’Артаньян пришел на квартиру к Атосу, которого он застал за бутылкой испанского вина — занятие, которому он посвящал акуратно каждый вечер.

Он разсказал ему все, что произошло между ним и кардиналом, и вынул из своего кармана указ.

— Возьмите его, любезный Атос, сказал он: — он вам принадлежит по праву.

Атос улыбнулся своей кроткой, очаровательной улыбкой.

— Друг мой, сказал он: — для Атоса — это слишком много; для графа де-ля-Фер — это слишком мало. Оставьте себе этот указ, он принадлежит вам; увы! вы купили его дорогой ценой.

Д’Артаньян вышел от Атоса и вошел в комнату Портоса.

Он застал его блестяще одетым — в чудном камзоле, покрытом роскошною вышивкою, и стоящим перед зеркалом.

— А! встретил его Портос, — это вы, любезный друг! Как вы находите, идет мне это платье?

— Как нельзя лучше, но я пришел предложить вам другое платье, которое пойдет вам еще лучше.

— Какое же это? спросил Портос.

— Мундир поручика мушкетеров.

Д’Артаньян разсказал Портосу свое свидание с кардиналом и, вынув из кармана указ, сказал:

— Вот, возьмите его, любезный друг, впишите в него ваше имя и будьте мне хорошим начальником.

Портос бросил взгляд на указ и, к великому удивлению д’Артаньяна, возвратил его ему.

— Да, сказал он: — это было бы для меня очень лестно, но мне недолго пришлось бы пользоваться этою милостью. Во время нашей поездки в Бетюн умер муж моей герцогини, так что, мой любезный, сундук покойного открывает наконец мне свои объятия — я женюсь на вдове. Я только что примерял мой свадебный костюм… Оставьте для себя чин поручика, мой любезный, оставьте.

И он возвратил бумагу д’Артаньяну. Молодой человек пошел к Арамису.

Он застал последнего стоящим на коленях перед налоем, преклонивши голову над молитвенником.

Он разсказал ему о своем свиданье с кардиналом и передал ему указ о производстве со словами:

— Вы — наш друг, наше светило, наш невидимый покровитель, примите этот патент; вы заслужили его более, чем кто-либо другой, вашею мудростью и вашими советами, приводившими нас всегда к таким хорошим результатам!

— Увы, любезный друг! отвечал Арамис: — все, случившееся с нами за последнее время окончательно отвратило меня и от военного звания, и вообще от жизни. На этот раз я принял безповоротное решение: но окончании осады я поступаю в монахи к лазаристам. Оставьте, д’Артаньян, указ себе: военная служба как нельзя более пристала вам, и вы будете храбрым, предприимчивым капитаном.

Д’Артаньян со слезами признательности на глазах и с радостью в сердце вернулся к Атосу, которого он попрежнему застал сидящим за столом и при свете лампы оканчивающим последний стакан.

— Ну, вот! сказал он, — и они все тоже мне отказали.

— Это потому, что никто, милый друг, никто не заслуживает его больше нас.

И он взял перо, вписал в указ имя д’Артаньяна и подал ему.

— Итак, у меня не будет больше друзей, сказал молодой человек, — и увы! не останется ничего более, кроме горьких воспоминаний…

И он опустил голову себе на руки, и две крупные слезы скатились по его щекам.

— Вы молоды, ответил Атос: — у вас еще много времени впереди, и ваши горькия воспоминания сменятся приятными.