Глава 63. Капля воды

Как только Рошфор вышел, вошла г-жа Бонасье. Она застала милэди веселою.

— Итак, сказала молодая женщина, — то, чего вы боялись, случилось: сегодня вечером или завтра кардинал пришлет взять вас.

— Кто вам это сказал, мое дитя? спросила милэди.

— Я об этом слышала от самого гонца.

— Подойдите и сядьте вот тут около меня, предложила милэди.

— Извольте.

— Подождите, надо удостовериться, что никто нас не подслушивает.

— Для чего все эти предосторожности?

— Вы сейчас это узнаете.

Милэди встала, подошла к двери, отворила ее, заглянула в коридор, затем вернулась и села около г-жи Бонасье.

— Значить, он хорошо сыграл свою роль.

— Кто это?

— А тот, который представился игуменье, как посланный от кардинала.

— Так это он сказал нарочно?

— Да, мое дитя.

— Так, значит, этот человек…

— Этот человек, сказала милэди, понижая голос, — мой брат.

— Ваш брат? спросила г-жа Бонасье.

— Только вы одни должны знать эту тайну, мое дитя: если вы кому-либо на свете ее доверите, я погибла, а может быть и вы также.

— Ах, Боже мой!

— Слушайте, вот что случилось: мой брать, который ехал сюда мне на помощь с тем, чтобы в случае надобности освободить меня силой, встретил шпиона, посланного за мной кардиналом; тогда он поехал за ним. Доехавши до одного пустынного, отдаленного от жилья места, он обнажил шпагу и, угрожая гонцу, потребовал, чтобы тот отдал ему бумаги, которые вез; гонец не повиновался, и брат мой убил его…

— О! произнесла г-жа Бонасье, вздрогнув от ужаса.

— Примите во внимание, что это было единственным средством. После этого брат мой решился действовать не силою, а хитростью: он взял бумаги, явился сюда с ними в качестве посланного от кардинала, и через час или два за мной приедет карета от имени его высокопреосвященства.

— Я понимаю: эту карету пришлет за вами ваш брать?

— Именно так, но это еще не все: письмо, которое вы думаете, что получили от г-жи де-Шеврез…

— Ну… что же?

— Оно подложное.

— Как так?

— Да, подложное: это — западня, устроенная для того, чтобы вы не воспротивились, когда за вами приедут.

— Но за мной приедет д’Артаньян?

— Разуверьтесь в этом: д’Артаньян и его друзья заняты осадой Лярошели.

— Откуда вы это знаете?

— Мой брат встретил посланных кардинала, одетых мушкетерами. Вас вызвали бы к двери, вы подумали бы, что имеете дело с друзьями, вас схватили бы и отвезли в Париж.

— О, Боже! Я совсем теряю голову в этом хаосе всяких несправедливостей! Я чувствую, что если все будет так продолжаться, проговорила г-жа Бонасье, сжимая лоб руками, — я сойду с ума.

— Подождите…

— Чего?

— Я слышу лошадиный топот: это уезжает мой брат; я хочу с ним еще раз проститься, пойдемте.

Милэди отворила окно и сделала знак г-же Бонасье подойти к ней. Молодая женщина подошла.

Рошфор ехал галопом.

— Прощай, брат! закричала милэди.

Всадник поднял голову, увидел двух женщин и, не останавливаясь, послал рукой дружественный привет милэди.

— Добрый Жорж, сказала она, затворяя окно с выражением грусти и искреннего расположения к удалявшемуся всаднику.

И она опять села на прежнее место, точно погруженная в какия-то размышления, лично ее касающияся.

— Простите, сударыня, обратилась к ней г-жа Бонасье: — что я прерываю ваши мысли… Что посоветуете вы мне делать? Боже мой! Вы опытнее меня, посоветуйте что-нибудь, и я вас послушаюсь.

— Прежде всего, отвечала милэди, — может статься, что я ошибаюсь, и д’Артаньян и его друзья в самом деле приедут к вам на помощь.

— О, это было бы слишком хорошо! вскричала г-жа Бонасье: — и такое счастье создано не для меня.

— В таком случае вы понимаете, что весь вопрос в том, кто приедет раньше. Если приедут ваши друзья — вы спасены; если приедут телохранители кардинала — вы погибли.

— О! да, да, погибну без всякого милосердия. Что же делать, что делать!

— Есть одно средство, очень простое и верное.

— Какое?

— Это ждать, скрываясь где-нибудь но близости, и тогда удостовериться прежде, что за люди приедуть за вами.

— Но где же ждать?

— О, об этом не может быть речи; я сама остановилась на этой мысли и скроюсь где-нибудь в нескольких лье отсюда до тех пор, пока за мной не приедет брат… Хотите, я увезу вас с собой, мы спрячемся и будем ждать вместе?

— Но меня не пустят: я здесь как заключенная.

— Так как думают, что я уезжаю но требованию кардинала, то им и в голову не придет предположить, что вы очень спешите присоединиться ко мне.

— Ну.

— Карета будет стоять у ворот, вы захотите со мной проститься и станете на подножку, чтобы в последний раз обнять меня: лакей брата, которого он за мной пришлет, уже предупрежден — он сделает знак кучеру, и мы ускачем в галоп.

— Но если приедет д’Артаньян, если приедет д’Артаньян?

— Разве мы этого не узнаем?

— Каким образом?

— Да ничего не может быть легче. Мы пошлем в Бетюнь лакея моего брата, которому, я вам повторяю, мы можем вполне довериться; он переоденется и поместится напротив монастыря: если приедут шпионы кардинала, он не двинется с места; если приедет д’Артаньян со своими друзьями, он проводит их к нам.

— Разве он их знает.

— Без сомнения: он ведь много раз видел д’Артаньяна у меня.

— О, да, да, ваша правда!.. Итак, все пока идет хорошо, все к лучшему, но только уедем не очень далеко отсюда.

— За семь или за восемь лье, самое большее; мы остановимся у границы, и при первой тревоге уедем из Франции.

— А до тех пор что же делать?

— Ждать.

— А если они приедут?

— Карета моего брата приедет раньше.

— А если я буду где-нибудь далеко от вас в ту минуту, когда за вами приедут: например, если я буду обедать или ужинать в это время?

— Вот что сделайте…

— Что?

— Скажите вашей доброй игуменье, что для того, чтобы нам как можно меньше разставаться, вы просите у неё позволение обедать со мной.

— Даст ли она на это разрешение?

— Что же она может иметь против этого?

— О, если так, отлично; таким образом мы не разстанемся ни на минуту.

— Так пойдите же к ней и попросите ее об этом. Я чувствую, что у меня тяжела голова, и пойду немного прогуляться по саду.

— Идите, но где я найду вас?

— Здесь, через час.

— Здесь, через час. О! благодарю вас, вы так добры.

— Как же мне не принять участия в вас? Если бы даже вы и не были сами по себе так красивы и очаровательны, то разве вы не друг одного из моих лучших друзей?

— Милый д’Артаньян! О, как он будет вам благодарен.

— Надеюсь. Ну, теперь мы обо всем условились, сойдемте вниз.

— Вы пойдете в сад?

— Да.

— Ступайте по этому коридору, а затем по маленькой лестнице спуститесь вниз.

— Отлично, благодарю.

И обе женщины разстались, обменявшись улыбками.

Миледи сказала правду: у неё действительно болела голова, потому что все её планы и предположения не были еще ни вполне ясны, ни определенны и бродили в её голове, образуя полнейший хаос.

Ей необходимо было на некоторое время остаться одной, чтобы собраться с мыслями и привести их в порядок. Будущее представлялось ей еще смутно, но ей нужно было только немного спокойствия и уединения, чтобы придать своим не совсем еще ясным мыслям вполне определенную форму и составить законченный план.

Прежде всего надо было поспешить и похитить г-жу Бонасье, скрыть ее в каком-нибудь надежном месте и в случае неудачи держать заложницей. Милэди начала страшиться исхода этой ужасной борьбы, в которой её враги выказывали столько упорства, а она — столько ожесточения.

К тому же она чувствовала, как чувствуют приближение грозы, что исход этот близок и должен быть ужасен.

Итак, для неё, как мы уже сказали, главным образом важно было иметь г-жу Бонасье в своих руках.

Г-жа Бонасье для д’Артаньяна составляла все, её жизнь была для него дороже своей, потому что это была жизнь женщины, которую он любил, а потому на тот случай, если бы счастье отвернулось от неё и она потерпела бы неудачу, г-жа Бонасье являлась средством вступить в переговоры и добиться каких-нибудь выгодных условий.

Следовательно, с этим вопросом было покончено: г-жа Бонасье совершенно доверчиво последует за ней, а раз им удастся скрыться в Армантьере, ее легко будет уверить, что д’Артаньян не приезжал в Бетюн. Через две недели — самое большее Рошфор возвратится, а в продолжение этих пятнадцати дней она придумает и решит, как отомстить четырем друзьям. Благодаря Бога, она не соскучится, потому что ей предстояло самое приятное времяпровождение, какое только могли доставить обстоятельства женщине с её характером, а именно: составлять план мщения.

Среди размышлений она осмотрела местоположение сада и составила в свой голове топографическую его карту. Милэди действовала, как опытный полководец, который все предвидит и, подготовляя победу, в то же самое время принимает и меры на случай поражения, чтобы, смотря по ходу битвы, быть готовым идти вперед или отступать. По прошествии часа она услышала тихий голос, который звал ее. Это была г-жа Бонасье. Добрая игуменья, понятно, изъявила согласие на все, и для начала они пошли вместе ужинать.

Когда они вышли на двор, то услышали стук подъехавшей кареты, которая остановилась у ворот.

Милэди прислушалась.

— Вы слышите? спросила она.

— Да, как будто подъехала карета.

— Это та самая, которую прислал за мной брат.

— О, Боже!

— Ну, будьте же смелее!

У ворот монастыря позвонили; милэди не ошиблась.

— Подите в вашу комнату, сказала она г-же Бонасье: — наверно у вас есть какия-нибудь драгоценные безделушки, которые вам хотелось бы захватить с собой.

— У меня есть письма д’Артаньяна.

— Вот и захватите их и возвращайтесь ко мне; мы наскоро отужинаем, потому что, может быть, нам придется ехать всю ночь и надо подкрепиться.

— Великий Боже! сказала г-жа Бонасье, хватаясь за грудь, — я задыхаюсь, я не могу идти.

— Да ободритесь же, ободритесь! Подумайте, что через четверть часа вы будете свободны, и что все, что вы собираетесь делать, вы сделаете для него.

— О, да, все для него! Вы одним этим словом возвратили мне всю бодрость… Идите, я приду к вам.

Милэди скорым шагом пошла к себе; она нашла в своей комнате лакея Рошфора, которому дала все необходимые инструкции.

Он должен был ждать у ворот; если бы случайно появились мушкетеры, карета должна была тотчас же умчаться галопом, повернуть за угол монастыря и ждать милэди у маленькой деревеньки, находившейся по другую сторону леса. В последнем случае милэди должна была пройти через сад и пешком дойти до деревни; мы уже сказали, что милэди отлично знала всю местность в этой части Франции.

Если же мушкетеры не приедут, то все должно было произойти, как было условлено заранее: г-жа Бонасье вскочит на подножку под предлогом в последний раз проститься с милэди, которая и увезет ее.

Г-жа Бонасье пришла, и тогда, чтобы уничтожить в ней всякое подозрение, если она и имела таковое, милэди в её присутствии повторила лакею вторую половину своих инструкций.

Она сделала лакею несколько вопросов относительно кареты; оказалось, что она запряжена тройкой лошадей, которыми правит почтовый ямщик, а лакей Рошфора должен был ехать впереди курьером.

Милэди совершенно напрасно опасалась, что г-жа Бонасье в чем-нибудь заподозрит ее: бедная молодая женщина была слишком чиста душой, чтобы заподозреть в женщине так много коварства и вероломства, к тому же имя графини Винтер, которое она слышала от игуменьи, было ей совершенно незнакомо, и она не подозревала, чтобы какая-нибудь женщина принимала такое большое и роковое участие в несчастиях её жизни.

— Вы видите, сказала милэди, когда лакей вышел, — все готово. Игуменья ни о чем не догадывается и думает, что за мной приехали от кардинала. Этот человек сделает последния распоряжения, а пока хоть немного скушайте чего-нибудь, выпейте вина и поедемте.

— Да, машинально повторила г-жа Бонасье, — поедемте.

Милэди знаком пригласила ее сесть напротив себя, налила ей маленький стаканчик испанского вина и подала ей кусок цыпленка.

— Видите, сказала она: — как все нам благоприятствуете вот уж и ночь наступает; на разсвете мы приедем в наше убежище, и никто и не отгадает, где мы. Ну, ободритесь же, скушайте чего-нибудь.

Г-жа Бонасье совершенно машинально съела нисколько кусочков и обмакнула губы в вино.

— Да выпейте же, выпейте немного вина, настаивала милэди, поднося рюмку к своим губам, — берите пример с меня.

Но в ту самую минуту, как она поднесла ее ко рту, послышался отдаленный лошадиный топот, который все более и более приближался, и рука её остановилась в воздухе; затем почти в то же самое время она услышала ржанье лошадей.

Этот шум лишил её веселости, все равно, как шум бури пробуждает от тяжкого сна; она побледнела и подбежала к окну, между тем как г-жа Бонасье, дрожа всем телом, встала и оперлась на стул, чтобы не упасть.

Ничего еще не было видно, а только все яснее и яснее становился слышен лошадиный топот.

— О, Боже, произнесла г-жа Бонасье: — что это за шум?

— Это едуть или наши друзья, или наши враги, сказала милэди с ужасным хладнокровием. — Оставайтесь тут, я вам скажу, кто это.

Г-жа Бонасье стояла молча, неподвижная и бледная, как статуя.

Топот становился все слышнее; лошади были уже не дальше, как за полтораста шагов, и если их еще не было видно, то только потому, что в этом месте быль поворот дороги. Но во всяком случае топот был уже слышен настолько явственно, что можно было сосчитать число лошадей по отрывистому стуку железных подков.

Милэди вглядывалась с величайшим вниманием: было еще настолько светло, что она могла узнать всадников.

Вдруг на повороте дороги она увидела, что блеснули шляпы, обшитые галунами, и развевающияся перья; сначала показались двое, затем пять, а всего восемь человек; один из них ехал впереди остальных.

Милэди испустила глухой стон: в том из всадников, который ехал впереди, она узнала д’Артаньяна.

— О, Боже, Боже! вскричала г-жа Бонасье: — что там такое?

— Это мундиры гвардейцев кардинала, нельзя терять ни минуты! вскричала милэди. — Бежим, бежим!

— Да, да, бежим! повторила г-жа Бонасье, но от страха она не могла сделать ни одного шага, прикованная ужасом к тому месту, на котором стояла.

Слышно было, как всадники проезжали мимо окна.

— Идите же! да идите же! кричала милэди, таща за руку молодую женщину. — Через сад мы еще успеем убежать, у меня ключ… Но поспешите, через пять минут уж будет слишком поздно.

Г-жа Бонасье хотела идти, сделала два шага и упала на колени. Милэди попробовала ее поднять и унести, но не в состоянии была это сделать.

В эту самую минуту послышался стукь колес отъезжающей кареты, которая, с появлением мушкетеров, умчалась галопом. Вслед затем раздались три или четыре выстрела.

— В последний раз вас спрашиваю, хотите ли вы идти? вскричала милэди.

— О, Боже, Боже! вы сами видите, что у меня нет сил, что я совсем не могу идти: бегите одни.

— Бежать одной? Оставить вас здесь? нет, нет, никогда! вскричала милэди.

Вдруг она остановилась, зловещая молния блеснула в её глазах; она подбежала к столу и что-то всыпала в рюмку г-жи Бонасье, стоявшую с вином, из камня своего перстня, который она открыла с поразительной быстротой.

Это было какое-то красноватое зернышко, которое тотчас же растаяло. Затем, взяв твердой рукой стакан, она сказала:

— Выпейте, это вино придаст вам силы, выпейте.

И она поднесла стакан к губам молодой женщины, которая машинально выпила.

— Ах, не так мне хотелось отомстить за себя, произнесла милэди, ставя с адской улыбкой стакан на стол: — но что же делать, приходится сделать только то, что возможно.

И она бросилась из комнаты.

Г-жа Бонасье видела, как она убежала, но не могла за ней последовать; она была в положении тех людей, которые видят во сне. что их преследуют, и не могут двинуться с места.

Прошло несколько минут, у ворот раздался страшный стук; каждую минуту г-жа Бонасье ждала возвращение милэди, которая, однако, не появлялась.

Несколько раз, без сомнения, от страха, холодный пот выступал у неё на лбу.

Наконец она услышала скрип отворявшихся решеток, и на лестнице раздался стук сапог и шпор; послышались голоса, которые все более и более приближались, и ей показалось, что произносили её имя.

Вдруг она радостно вскрикнула и бросилась к двери: она узнала голос д’Артаньяна.

— Д’Артаньян! д’Артаньян! закричала она: — вы ли это? Сюда, сюда!

— Констанция! Констанция! отвечал молодой человек, — где вы? Боже мой!

В эту самую минуту дверь скорее поддалась напору, чем открылась; несколько человек с шумом вошли в комнату; г-жа Бонасье упала в кресло, не будучи в состоянии сделать ни одного движенья.

Д’Артаньян бросил еще дымившийся пистолет, который он держал в руке, и упал на колени перед своей возлюбленной; Атос заткнул свой за пояс, а Портос и Арамис, державшие шпаги наголо, вложили их в ножны.

— О, д’Артаньян, дорогой мой д’Артаньян! Наконец ты приехал, тыменяне обманул!.. Это действительно ты!

— Да, да, Констанция, наконец мы опять вместе.

— О, она могла сколько хотела уверять меня, что ты не приедешь, я все-таки смутно надеялась, я не хотела бежать. О! как я хорошо сделала, как я счастлива.

При слове «она» Атос, сидевший спокойно, вдруг встал.

— Она? кто это она? спросил д’Артаньян.

— Моя подруга, та самая, которая из дружбы ко мне хотела меня избавить от преследований; та самая, которая приняла вас за гвардейцев кардинала и убежала.

— Ваша подруга! вскричал д’Артаньян, сделавшись бледнее белой вуали своей возлюбленной: — о какой подруге вы говорите?

— О той, чья карета стояла у ворог, о женщине, которая выдает себя за вашего друга, д’Артаньян, и которой вы все разсказали.

— Её имя, её имя? спрашивал д’Артаньян. — Боже мой, неужели вы не знаете её имени?

— Напротив, при мне называли его… погодите… но как это странно… о, Боже мой, у меня кружится голова, я ничего не вижу.

— Ко мне, мои друзья, помогите! Её руки точно лед, вскричал д’Артаньян, — ей дурно. Великий Боже! она падает в обморок.

Между тем как Портос во все горло звал на помощь, Арамис подбежал к столу, чтобы налить стакан воды, но он остановился, видя, как страшно изменилось лицо Атоса, который, стоя у стола, смотрел на один из стаканов; казалось, в нем зародилось какое-то страшное подозрение.

— О, говорил Атос, — о, нет, этого быть не может, Господь не допустит такого преступления.

— Воды, воды, кричал д’Артаньян, — воды!

— О! бедная женщина, бедная женщина! шептал Атос разбитым голосом.

Г-жа Бонасье, оживленная поцелуями д’Артаньяна, снова открыла глаза,

— Она приходит в себя! вскричал молодой человек. — Боже, Боже, благодарю Тебя.

— Сударыня, сказал Атос: — сударыня, ради Бога скажите, чей этот пустой стакан?

— Мой, ответила молодая женщина едва слышным голосом.

— Кто вам налил вина, которое там было?

— Она.

— Кто же это она?

— Ах, я вспомнила, сказала г-жа Бонасье: — графиня Винтер…

Все четверо вскричали в один голос, но крик Атоса был громче всех.

В эту минуту лицо г-жи Бонасье сделалось синевато-бледным. Страшная боль овладела ею, и она, задыхаясь, упала на руки Портоса и Арамиса.

Д’Артаньян схватил руки Атоса с невыразимой тоскою.

— А что ты думаешь?.. начал д’Артаньян, и голос его прервался от рыданий.

— Я допускаю нсе, отвечал Атос, кусая губы до крови, чтобы скрыть свое волнение.

— Д’Артаньян, д’Артаньян! вскричала г-жа Бонасье: — где ты? не оставляй меня, ты видишь, я умираю.

Д’Артаньян выпустил руки Атоса, которые он еще судорожно сжимал, и подбежал к г-же Бонасье.

Её некогда прекрасное лицо страшно изменилось; помутившиеся глаза ничего уже более не выражали; судорожная дрожь пробегала по всему телу, и холодный пот покрывал лоб.

— Ради Бога, бегите, позовите кого-нибудь… Портос, Арамис, помогите.

— Безполезно, сказал Атос — безполезно: против яда, который дает она, нет противоядия.

— Да, да, помогите, помогите! — шептала г-жа Бонасье: — помогите.

Затем, собрав последние силы, она взяла обеими руками голову молодого человека, с минуту смотрела на него так, точно хотела в этом последнем взгляде перелить всю свою душу, и с рыданием прижала свои губы к его губам.

— Констанция, Констанция! кричал д’Артаньян.

Последний вздох вылетел из уст г-жи Бонасье и коснулся уст д’Артаньяна; с этим вздохом улетела на небо её чистая, любящая душа.

Д’Артаньян сжимал в своих объятиях только её труп. Молодой человек вскрикнул и упал около своей возлюбленной, такой же бледный, похолодевший, как и она.

Портос плакал, Арамис указал ему рукой на небо, Атос перекрестился.

В это самое время в дверях показался человек, такой же бледный, как и все, бывшие в комнате, и, осмотревшись вокруг себя, увидел умершую г-жу Бонасье и д’Артаньяна, лежавшого без чувств около неё.

Он явился именно в ту минуту оцепенения, которая всегда следует за великими катастрофами.

— Я не ошибся, сказал он: — кот г-н д’Артаньян и его три друга, Атос, Портос и Арамис.

Названные по именам, молодые люди с удивлением посмотрели на незнакомца; им всем троим казалось, что они его знавали.

— Господа, сказал вновь пришедший: — вы, так же, как и я, ищете женщину, которая, прибавил он с ужасной улыбкой, — наверно была здесь, потому что я вижу труп.

Три друга продолжали молчать; голос, как и лицо этого человека, напоминал им, что они его уже видели, только они не могли вспомнить, при каких это было обстоятельствах.

— Господа, продолжал незнакомец, — так как вы не хотите узнать человека, который дважды, вероятно, вам обязан своей жизнью, то поневоле нужно, чтобы я себя назвал. Я — лорд Винтер, шурин этой женщины.

Трое друзей вскрикнули от изумления.

Атос встал и протянул ему руку.

— Милости просим, милорд, сказал он: — вы из наших.

— Я выехал пятью часами позже её из Портсмута, объяснил лорд Винтер: — тремя часами позже её приехал в Булонь и только двадцатью минутами опоздал, не догнавши её в Сен-Омере, и наконец в Лильере окончательно потерял её след. Я продолжал путь наудачу, справляясь у всех, как вдруг увидел вас, скачущих в галоп; я узнал г-на д’Артаньяна. Я звал вас, но вы не ответили; я хотел последовать за вами, но моя лошадь слишком устала и не могла поспеть за вашими. И тем не менее, несмотря на вашу поспешность, вы все-таки, кажется, приехали уже слишком поздно!

— Вы видите, сказал Атос, указывая лорду Винтеру на труп г-жи Бонасье и на д’Артаньяна, которого Портос и Арамис старались привести в чувство.

— Они оба умерли? спросил лорд Винтер.

— К счастию, нет, ответил Атос: — г. д’Артаньян только в обмороке.

— А, тем лучше! сказал лорд Винтер,

Действительно, в эту минуту д’Артаньян открыл глаза.

Он вырвался из рук Портоса и Арамиса и, как безумный, бросился на труп своей возлюбленной.

Атос встал, подошел медленно и торжественно к своему рыдающему другу, нежно обнял его и сказал ему своим убедительным, благородным голосом:

— Друг, будь мужчиной: женщины оплакивают мертвых, мужчины — мстят за них.

— О, да, сказал д’Артаньян, — да! чтобы отомстить за нее, я готов последовать за тобой всюду!

Атос воспользовался этой минутой энергией, которую надежда мщения придала несчастному его другу, и сделал знак Портосу и Арамису сходить за игуменьей.

Оба друга встретили ее в коридоре, смущенную и встревоженную всем происшедшим; она позвала нескольких монахинь, которые, вопреки всем монастырским обычаям, очутились в присутствии пятерых мужчин.

— Сударыня, обратился к ней Атос, взяв под руку д’Артаньяна: — мы оставляем на ваше благочестивое попечение тело этой несчастной женщины. Это был земной ангел, прежде чем сделаться небесным. Отнеситесь к ней, как, вы бы отнеслись к одной из ваших сестер; мы приедем со временем помолиться на её могиле.

Д’Артаньян спрятал свое лицо на груди Атоса и разразился рыданиями.

— Плачь, сказал Атос, — плачь, твое сердце полно любви, молодости и жизни! Увы! я очень бы желал быть в состоянии заплакать, как ты.

И он увлек своего друга с отеческою заботливостью, утешая его, как духовный пастырь, как человек, сам много выстрадавший.

Все пятеро, в сопровождении своих слуг, которые вели в поводьях лошадей, направились в город Бетюнь и остановились перед первой гостиницей, которую они увидели.

— Но, спросил д’Артаньян, — почему мы не преследуем эту женщину?

— После, отвечал Атос, — мне нужно для этого принять некоторые меры.

— Она ускользнет от нас, продолжал молодой человек: — она ускользнет от нас, и тогда это будет твоя вина, Атос!

— Я отвечаю за нее, отвечал Атос.

Д’Артаньян питал такое доверие к своему другу, что опустил голову и вошел в гостиницу, не прибавив ни слова.

Портос и Арамис переглянулись, не понимая такой уверенности Атоса.

Лорд Винтер думал, что он сказал это для того, чтобы несколько успокоить печаль д’Артаньяна.

— Теперь, господа, сказал Атос, удостоверившись, что в гостинице нашлось пять свободных комнат, пойдемте каждый в свою комнату; д’Артаньяну необходимо остаться одному, чтобы выплакаться и заснуть. Я все беру на себя, будьте спокойны.

— Между тем, мне кажется, возразил лорд Винтер: — что если нужно принять какия-нибудь меры против графини, то это касается меня: она моя невестка.

— А мне она — жена, сказал Атос.

Д’Артаньян улыбнулся, потому что он понял, что Атос, открывая подобный секрет, может быть вполне уверен в своем мщении. Портос и Арамис, побледнев, переглянулись. Лорд Винтер вообразил, что Атос сошел с ума.

— Подите же каждый в свою комнату, сказал Атос: — и предоставьте мне свободу действий. Вы видите сами, что, в качестве мужа, это дело касается меня главным образом. Передайте мне, д’Артаньян, если вы не потеряли, бумажку, выпавшую из шляпы того господина, на которой написано название деревни.

— А, заметил д’Артаньян, — я понимаю, это название написано её рукой…

— Ты видишь сам, сказал Атос: — что над всеми нами есть Бог!