Глава 61. Бетюнскій монастырь кармелитокъ

Над судьбой некоторых преступников царить известного рода предопределение, помогающее им преодолевать все препятствия, избегать все опасности до той минуты, которую испытующее Провидение не положит пределом их беззаконного счастия.

Так было и с милэди: ей удалось благополучно проехать между крейсерами двух наций, и она прибыла в Булонь без всяких приключений.

Высадившись в Портсмуте, милэди выдавала себя за англичанку, изгнанную из Лярошели преследованиями французов, а приехавши в Булонь после двухдневного пути, она начала выдавать себя за француженку, которую англичане из ненависти к Франции очень теснили в Портсмуте. Милэди к тому же обладала самым действительным паспортом, у неё была красота, вид важной дамы и щедрость, с которой она награждала всех пистолями. Избавленная, благодаря любезной улыбке и светским манерам старого губернатора, поцеловавшого у ней руку, от соблюдения всяких формальностей, она осталась в Булони только на самое короткое время, чтобы послать по почте следующее письмо:

«Его высокопревосходительству, кардиналу Ришелье, в лагерь перед Лярошелью,

«Ваше высокопревосходительство можете быть спокойны: его светлость герцог Букингам не поедет во Францию.

Лэди де-***.»

Булонь, 25 августа.

«P. S. Согласно желанию вашего высокопревосходительства, я отправляюсь в Бетюнь, в монастырь кармелиток, где буду ждать приказаний».

Действительно, в тот же вечер милэди пустилась в дорогу; ее застигла ночь, она остановилась переночевать в гостинице, затем на другой день, в пять часов утра, она уехала и три часа спустя была уже в Бетюне. Она попросила указать ей монастырь кармелиток и тотчас же отправилась туда.

Настоятельница вышла ей навстречу; милэди показала ей приказ кардинала, и она велела отвести милэди комнату и подать ей завтрак.

Все прошедшее совершенно исчезло из памяти этой женщины и, думая исключительно о будущем, она видела перед собою только то счастье и высокое положение, которое кардинал готовил ей за услуги, хотя имя её вовсе не было замешано в этом кровавом деле. Различные новые страсти, постоянно волнующия ее, давали её жизни столько оттенков, что ее можно было сравнить с облаком, отражающим то лазоревый цвет, то огненно-красный, то черный мрак бури, оставляющий на земле только следы опустошения и смерти.

После завтрака настоятельница пришла к ней; в монастыре мало развлечений, и добрая настоятельница поспешила познакомиться со своей новой гостьей.

Милэди хотела понравиться настоятельнице, чего не трудно было достигнуть этой женщине, действительно богато одаренной от природы; она постаралась быть любезной: была в высшей степени мила и очаровала добрую настоятельницу разносторонностью своего разговора и прелестью, сквозившею в каждом её движении, в каждом слове.

Настоятельница, по своему рождению принадлежавшая к дворянской фамилии, особенно любила придворные истории, так редко доходящия до отдаленных частей королевства и еще того реже проникающия за монастырские стены, преграждающия доступ всем мирским слухам.

Милэди, напротив, были очень хорошо известны все аристократические интриги, посреди которых в продолжение пяти или шести лет она жила постоянно, и она начала посвящать добрую настоятельницу во все светские сплетни французского двора, в которых не последнюю роль играло ханжество короля; она разсказала скандальную хронику придворных вельмож и дам, которых настоятельница отлично знала по имени, слегка коснулась любви королевы в Букингаму и вообще болтала много, чтобы заставить проговориться хоть немного.

Но настоятельница только слушала и улыбалась, не говоря ни слова; тем не менее, милэди, заметив, что подобного рода разсказы, видимо, интересуют ее, продолжала в том же тоне, свернув только разговор на кардинала.

Но она очутилась в очень затруднительном положении: она не знала, была ли настоятельница роялисткой или кардиналисткой, а потому из предосторожности она старалась держаться середины, но настоятельница с своей стороны была еще осторожнее, склоняя низко голову каждый раз, как милэди произносила имя его высокопреосвященства.

Милэди начала думать, что ей придется долго пробыть в монастыре, а потому решилась высказаться посмелее, чтобы узнать, чего ей ждать и как держать себя. Желая узнать, насколько искренна и как велика была скромность и сдержанность доброй настоятельницы, она начала передавать сначала очень осторожно, а затем и более подробно сплетни про кардинала; разсказала о любовных связях министра с г-жой д’Егильон и с Марией Делорм и с некоторыми другими светскими дамами.

Настоятельница начала слушать внимательнее, мало-по-малу оживилась и стала улыбаться.

«Хорошо», подумала милэди, — «она интересуется тем, что я ей разсказываю; если она и кардиналистка, то во всяком случае без фанатизма».

Тогда она перешла к преследованиям, которым подвергались враги кардинала.

Настоятельница только перекрестилась, не выражая ни одобрения, ни порицания.

Это утвердило милэди в мнении, что монахиня скорее роялистка, чем кардиналистка.

Милэди продолжала далее, делаясь все смелее и смелее.

— Я ничего не понимаю во всех этих делах, сказала наконец настоятельница: — но как мы ни отдалены от двора и от всех светских происшествий, у нас есть очень печальные доказательства того, что вы разсказываете: одна из наших пансионерок очень много выстрадала от мщения и преследования кардинала.

— Одна из ваших пансионерок? сказала милэди. О, Боже мой! Боже мой! бедная женщина, как мне — жаль ее.

— И вы правы, нельзя не пожалеть ее: тюрьма, всякого рода угрозы, дурное обхождение — все это она вынесла. Впрочем, прибавила настоятельница, — поступая так, кардинал, может быть, имел на это свои причины… Хотя она кажется настоящим ангелом, но не всегда можно судить о людях по наружности.

«Хорошо!» подумала милэди: — «кто знает, может быть, я здесь и узнаю что-нибудь; кажется, я на дороге к этому».

И она постаралась придать своему лицу самое невинное выражение.

— Увы! сказала милэди, — я это знаю; действительно, говорят, что не надо верить наружности, но чему же тогда верить, если не лучшему созданию Творца! Вот я так, вероятно, буду ошибаться всю жизнь и, тем не менее, всегда доверяюсь тому, чья наружность внушает мне доверие и симпатию.

— Так вы поверили бы, что эта женщина невинна? спросила игуменья.

— Кардинал не всегда преследует одни только преступления, отвечала она: — есть некоторые добродетели, за которые он преследует еще строже, чем за иные пороки.

— Позвольте мне заметить вам, сударыня, что это мне кажется очень странным.

— Что именно? наивно спросила милэди.

— А то, что вы говорите.

— Что же вы находите странного в моих словах? спросила с улыбкой милэди.

— Вы — друг кардинала, потому что он прислал вас сюда, а между тем…

— А между тем я говорю про него худо? спросила милэди, оканчивая мысль игуменьи.

— Во всяком случае вы не говорите про него ничего хорошого.

— Это потому, вздыхая произнесла она: — что я не друг его, а жертва.

— А между тем это письмо, в котором он рекомендует мне вас?..

— Это приказ оставаться здесь в заключении до тех пор, пока меня не выпустит отсюда какой-нибудь из его телохранителей.

— Но отчего же вы не бежали?

— Куда я пойду? Разве, думаете вы, есть на земле такой уголок, где бы кардинал не мог меня найти, если бы только захотел взят на себя труд протянуть руку?! Если бы я еще была мужчиной, можно было бы допустить, что это возможно, но женщина — что, по вашему мнению, может сделать женщина? А эта молодая пансионерка, которая живет у вас, пыталась бежать?

— Нет, не пыталась… Но она совсем другое дело; мне кажется, что ее удерживает во Франции любовь к кому-то.

— В таком случае, сделала вывод милэди, вздыхая: — если она любить, то она еще не совсем не счастна.

— Итак, продолжала игуменья с большим участ. емь, — я вижу перед собой еще одну из жертв кардинала?

— Увы! да!

Игуменья с минуту глядела на милэди с безпокойством, как будто какая-то новая мысль зародилась у ней в голове.

— Вы не враг нашей святой веры? спросила она робко.

— Я! вскричала милэди, — я — протестантка?! О! нет, беру в свидетели Господа Бога, Который нас слышит, что я, напротив, ревностная католичка!

— Если так, сударыня, проговорила игуменья, улыбаясь, — то успокойтесь: дом, где вы находитесь, не будет-для вас слишком суровой тюрьмой, и мы сделаем все, что в состоянии сделать, чтобы вы полюбили ваше заточение. Даже более: вы увидите здесь эту молодую женщину, гонимую, без сомнения, вследствие какой-нибудь любовной истории. Она очень любезна и мила.

— Как ее зовут?

— Она была мне рекомендована одной очень знатной дамой под именем Кэтти. Я не старалась узнать её настоящого имени.

— Кэтти! вскричала милэди. — Как, вы к этим уверены?

— Что ее так зовут? Да, сударыня, а разве вы ее знаете?

Милэди обрадовалась в душе при одной мысли, что эта молодая женщина может быть её прежняя камеристка. С именем этой молодой девушки было связано воспоминание, напоминавшее ей весь её позор, и жажда мести исказила черты милэди, которая, впрочем, почти тотчас же придала спокойное, милое выражение своему лицу, которым эта женщина, имевшая, казалось, в своем распоряжении сто различных лиц, так ловко управляла.

— А когда я могу увидеть эту молодую даму, к которой я уже чувствую большую симпатию? спросила милэди.

— Да сегодня же вечером, отвечала игуменья, — даже, если хотите, днем. Но вы говорили, что пробыли четыре дня в дороге, сегодня вы встали в пять часов и верно хотите отдохнуть. Ложитесь и засните, а во время обеда мы вас разбудим.

Хотя милэди, жаждавшая всяких новых интриг и поддерживаемая сердечным волнением от одной мысли о сделанном ею открытии, могла бы отлично обойтись без сна, но тем не менее она приняла предложение игуменьи; в продолжение двенадцати или пятнадцати последних дней она перенесла столько различных испытаний, что если железное её тело и могло еще выдерживать утомление, то душа её нуждалась в отдыхе.

Итак, она простилась с игуменьей и легла, убаюканная приятными мечтами о мщении, которые вернулись к ней при имени Кэтти.

Она вспомнила, что ей обещано кардиналом разрешение действовать почти неограниченно, если она успеет в своем предприятии. Задуманное ей удалось, и д’Артаньян был теперь в её руках!

Одно только пугало ее — воспоминание о муже; она считала графа де-ла-Фер умершим, или по крайней мере удалившимся из родины, и вдруг она встретила его в лице Атоса, лучшого друга д’Артаньяна.

Но если он был другом д’Артаньяна, то, верно, он ему помогал во всех его происках, посредством которых королева разстроила планы его высокопреосвященства; если он был другом д’Артаньяна, следовательно, он был врагом кардинала, и потому, без сомнения, ей удастся опутать его кознями мщения, в сетях которого она надеялась задушить молодого мушкетера.

Все эти надежды были в высшей степени сладостны милэди, а потому, убаюканная ими, она скоро заснула.

Ее разбудил тихий голос, раздавшийся у её постели. Она открыла глаза и увидела игуменью, которая пришла в сопровождении молодой женщины с белокурыми волосами, с нежным цветом лица, устремившей на нее взгляд, полный участия и любопытства.

Лицо этой молодой женщины было ей совершенно незнакомо; обе, обменявшись обычными приветствиями, смотрели друг на друга с большим вниманием: обе были чрезвычайно красивы, но красота их была совершенно различная. Впрочем, милэди улыбнулась от сознания, что она далеко превосходила эту молодую женщину своим важным видом и аристократическими манерами. Правда и то, что платье послушницы, которое было на молодой женщине, не было достаточно красиво, чтобы выдержать сравнение с элегантным туалетом милэди.

Игуменья представила их одну другой, затем, когда эта формальность была окончена, игуменья, которую обязанности призывали в церковь, ушла, оставив их однех.

Послушница, видя, что милэди еще лежит, хотела последовать за игуменьей, но милэди ее удержала.

— Как, сударыня, сказала она ей, — вы только что пришли и хотите лишить меня вашего присутствия, а, признаюсь, я надеялась, что мы будем с вами видеться в продолжение того времени, которое я пробуду здесь.

— Нет, сударыня, ответила послушница: — я только боялась, что не во-время пришла: вы спали, вы утомлены с дороги.

— Что за важность! Чего могут желать спящие люди? Приятного пробуждения. Вы доставили мне это удовольствие, и позвольте мне насладиться им вполне.

И, взяв ее за руку, она посадила ее в кресло, стоявшее около её постели.

Послушница села.

— Боже мой! сказала она: — как я несчастна! Я здесь вот уже шесть месяцев и не пользуюсь и тенью какого-нибудь удовольствия; теперь вы приехали и ваше очаровательное общество доставило бы мне большое удовольствие, а я, как нарочно, жду, что, вероятно, не сегодня — завтра я покину монастырь!

— Как! спросила милэди: — вы выходите из монастыря?

— По крайней мере, я на это надеюсь, продолжала послушница с радостью, которую она нисколько и не старалась скрыть.

— Я слышала, что вам пришлось много выстрадать от кардинала; это еще более сблизило бы нас.

— Так наша добрая мать сказала правду, что и вы также жертва этого злого священника?

— Тише! предостерегла ее милэди: — даже здесь нельзя так говорить о нем. Все мои несчастие произошли оттого, что я сказала почти то же, что говорите вы, перед одной женщиной, которую я считала своим другом и которая мне изменила. Так и вы также жертва измены?

— Нет, отвечала послушница, — я — жертва преданности, преданности женщине, которую любила, за которую я пожертвовала бы своей жизью, пожертвовала бы даже и теперь.

— И которая вас покинула, да?

— Я была несправедлива, что так думала, но два или три дня тому назад я убедилась в противном и благодарю за это Бога: мне горько было думать, что она меня забыла. Но вы, сударыня, продолжала послушница, — кажется, свободны, и если бы вы хотели убежать, то это вполне от вас зависит.

— Куда я могу убежать без друзей, без денег, в такой части Франции, которая мне вовсе незнакома и где я никогда не бывала прежде?

— О! вскричала послушница, — друзья у вас будут везде, где бы вы ни были: вы кажетесь такой доброй и так прекрасны!

— И все это нисколько мне не мешает, сказала милэди с такой улыбкой, которая придала что-то ангельское выражению её лица, — быть совершенно одинокой и гонимой.

— Надо, видите ли, надеяться на Бога: раз совершенное доброе дело, поздно ли, рано ли, всегда явится нашим ходатаем перед Богом, и, может быть, на ваше счастье мы встретились с вами, потому что, если я выйду отсюда, как я ни ничтожна и как ни незначительна моя власть, я найду нескольких сильных друзей, которые, вступившись за меня, могут также вступиться и за вас.

— О! хотя я и сказала, что я одинока, продолжала милэди, надеясь, что заставить послушницу больше высказаться: — но у меня тоже есть несколько высокопоставленных знакомых, но эти знакомые сами дрожат перед кардиналом; сама королева не осмеливается никого поддержать перед страшным министром; я имею доказательство того, что её величество, несмотря на все свое доброе сердце, не один раз принуждена бывала отдавать в жертву гнева его высокопреосвященства лиц, которые оказывали ей услуги.

— Поверьте мне, сударыня, что королева может сделать вид, что она покинула их, но нельзя судить по наружности: чем больше их преследуют, тем больше она думает о них, и часто в ту минуту, когда они менее всего этого ожидают, они убеждаются в том, что их не забыли.

— Да, сказала милэди, — я верю этому: королева так добра!

— О! так вы знаете нашу прекрасную, благородную королеву, если так говорите о ней! вскричала послушница с восторгом.

— То есть, продолжала милэди, заметив, что она немного увлеклась, — лично её я не имею чести знать, но я знаю многих из самых близких её друзей: я знаю Пютанжа, я знавала в Англии Дюжара, я знакома с де-Тревилем.

— С де-Тревилем! вскричала послушница: — вы знакомы с де-Тревилем?

— Да, хорошо, даже коротко знакома.

— С капитаном королевских мушкетеров?

— С капитаном королевских мушкетеров.

— О! в таком случае вы увидите, вскричала послушница: — что мы очень скоро близко познакомимся и сделаемся даже друзьями. Если вы знакомы с де-Тревилем, вы, вероятно, бывали у него?

— Часто! сказала милэди, которая, раз вступив на этот путь и заметив, что ложь ей так удается, хотела довести ее до конца.

— Вы встречали, вероятно, у него каких-нибудь мушкетеров?

— Всех, которых он обыкновенно принимал у себя! ответила милэди, для которой этот разговор становился действительно очень интересным.

— Назовите мне нескольких из тех, которых вы знаете, и вы увидите, что они окажутся моими друзьями.

— Но, сказала милэди в замешательстве, — я знаю де-Севиньи, де-Куртиврона, де-Ферюссака.

Послушница слушала, затем, видя, что она остановилась, спросила:

— Не знаете ли вы джентльмена по имени Атоса?

Милэди побледнела, как полотно простыни, на которой она лежала, и как она ни умела владеть собой, но не могла удержаться от восклицания, схватив за руку свою собеседницу и пожирая ее глазами:

— Что с вами? О, Боже мой! спросила эта бедная женщина: — не сказала ли я чего-нибудь вам неприятного?

— Нет, но это имя поразило меня, потому что и я тоже знала этого дворянина, и мне показалось странным, что я встретила еще особу, которая, кажется, тоже знает его хорошо.

— О, да, хорошо, хорошо! Не только его, но и друзей его: гг. Портоса и Арамиса.

— В самом деле! Я также их знаю, проговорила милэди, чувствовавшая, как мороз пробежал по всему её телу.

— В таком случае, если вы их знаете, вы должны знать, что это добрые, хорошие товарищи… Отчего вы не обратитесь к ним, если вам нужна помощь?

— То есть, пробормотала милэди, — я ни с кем из них не связана настоящей дружбой: я знаю их, потому что много о них слышала от их друга д’Артаньяна.

— Вы знаете д’Артаньяна? спросила послушница, в свою очередь схватив за руку милэди и пожирая ее глазами.

Затем, заметив странное выражение лица милэди, она прибавила:

— Извините, сударыня, если я вас спрошу, в качестве кого вы его знаете?

— Я его знаю как друга, отвечала милэди в замешательстве.

— Вы меня обманываете, сударыня, сказала послушница: — вы были его любовницей!

— Это вы были ею, сударыня! в свою очередь заметила милэди.

— Я?! проговорила послушница.

— Да, вы! Теперь я вас знаю: вы — г-жа Бонасье.

Молодая женщина отступила с удивлением и ужасом.

— О, не отрицайте этого! настаивала милэди.

— Так что же! Да, сударыня, отвечала послушннва: — не соперницы ли мы с вами?

Лицо милэди приняло такое дикое выражение, что во всяком бы другом случае г-жа Бонасье убежала от страха, но она была вся поглощена своей ревностью.

— Ну, говорите же, сударыня, настаивала г-жа Бонасье с той энергией, которой, казалось, нельзя было ожидать от неё: — были ли вы раньше или теперь вы его любовница?

— О, нет! вскричала милэди таким голосом, что нельзя было сомневаться в.её искренности: — никогда! никогда!

— Я верю вам, но отчего же вы так вскрикнули?

— Как, вы не понимаете? сказала милэди, уже оправившаяся от своего смущения и вернувшая себе все присутствие духа.

— Как же я могу понять, когда мне ничего неизвестно?

— Вы не понимаете, что г. д’Артаньян, будучи моим другом, взял меня в поверенные своей тайны?

— В самом деле!

— Вы не понимаете, что мне известно все: ваше похищение из маленького домика в Сен-Жермене, его отчаяние, участие его друзей и их безполезные поиски! И как же вы хотите, чтобы я не удивлялась, когда вдруг, совсем неожиданно, я сталкиваюсь с вами, с вами, о которой мы с ним так часто говорили, с вами, которую он любит всей душою и которую заставил и меня заглазно полюбить. Ах, милая Констанция, наконец-то я нашла вас, наконец-то я вас вижу!

И милэди протянула руки г-же Бонасье. Эта, побежденная её словами, увидела в той женщине, на которую за минуту перед тем смотрела как на свою соперницу, искреннего, преданного друга.

— О, простите меня, простите! говорила она, наклоняясь к её плечу, — я так его люблю!

Эти две женщины остались некоторое время в объятиях друга друга. Без сомнения, если бы физические силы милэди равнялись её ненависти, г-жа Бонасье не осталась бы в живых после её объятий.

Но, не имея возможности задушить ее, она улыбнулась.

— О, моя прекрасная, моя дорогая малютка! сказала милэди: — как я счастлива, что вижу вас! Дайте мне наглядеться на вас.

И, говоря это, она пожирала ее глазами.

— Да, это точно вы. Ах! из всего, что он мне разсказывал о вас, я теперь вас узнаю, совершенно узнаю.

Несчастная женщина не могла и подозревать жестокой ненависти, скрывавшейся под личиной этого доброго выражения лица, ясного взгляда этих блестящих глаз, в которых можно было прочесть только участие и сострадание.

— В таком случае вы знаете, сколько я выстрадала, сказала г-жа Бонасье: — потому что он говорил вам, как он сам страдает… Но страдать из-за него — это блаженство.

Милэди ответила машинально:

— Да, блаженство.

Она думала совсем о другом.

— И к тому же, продолжала г-лса Бонасье, — мои страдания скоро кончатся: завтра, может быть даже сегодня вечером, я его опять увижу, и тогда все прошедшее исчезнет.

— Сегодня вечером? завтра? переспросила милэди, выведенная из своей задумчивости этими словами. — Что вы хотите этим сказать? Разве вы ожидаете от него какого-нибудь известия?

— Я жду его самого.

— Его самого! Вы ждете д’Артаньяна сюда?

— Его самого.

— Но это невозможно: он при осаде Лярошели с кардиналом; он может вернуться не раньше того, как город будет взять.

— Вы так думаете? Но разве есть на свете что-нибудь невозможное для моего д’Артаньяна, благородного, честного дворянина?!

— О! я не могу вам поверить!

— Если так — читайте! сказала в экстазе своей радости и гордости несчастная женщина, подавая милэди письмо.

— Почерк г-жи де-Шеврез! подумала про себя милэди. — А! я была уверена, что через неё у них были сношения.

И она жадно пробежала следующие строки:

«Мое милое дитя, будьте готовы; наш друг скоро будет у вас, и он приедет к вам затем, чтобы освободить из тюрьмы, в которой вы должны были скрыться для вашей безопасности; приготовьтесь же к отъезду и никогда не отчаивайтесь в нашей помощи.

«Наш милый гасконец показал себя храбрым и преданным нам, как всегда; скажите ему, что ему где-то очень благодарны за данное им предостережение».

— Да, да, сказала милэди, — да, письмо очень ясно написано. Не знаете ли вы, что это было за предостережение?

— Нет, но я только догадываюсь, что он предупредил королеву о каком-нибудь новом замысле кардинала.

— Да, без сомнения, это так! сказала милэди, возвращая письмо г-же Бонасье и снова задумчиво склоняя на грудь голову.

В эту минуту раздался быстрый лошадиный топот.

— О! вскричала г-жа Бонасье, бросаясь к окну, — не им ли уж это?

Милэди осталась лежать в постели, окаменелая от изумления: в такое короткое время случилось столько неожиданного, что в первый еще раз она совсем растерялась.

— Он! он! шептала она, — неужели он? и она лежала, устремив глаза вперед.

— К несчастию, нет! сказала г-жа Бонасье, — это какой-то человек, которого я совсем не знаю, а между тем он едет сюда; да, он поехал тише; он остановился у ворот и позвонил.

Милэди вскочила с постели.

— Вы вполне уверены, что это не он? спросила она.

— О, да, вполне уверена!

— Вы, может быть, не разсмотрели?

— О! по одному перу его шляпы, по кончику его плаща я узнала бы его!

Милэди продолжала одеваться.

— Все равно: вы говорите, что этот человек вошел сюда?

— Да, он вошел.

— Это или к вам, или ко мне.

— О, Боже! как вы взволнованы!

— Да, признаюсь, я не так доверчива, как вы, и всего жду от кардинала.

— Тс! сказала г-жа Бонасье, — сюда идут.

Дверь отворилась, и вошла игуменья.

— Это вы приехали из Булони? спросила она у милэди.

— Да, я, ответила последняя, стараясь сохранить хладнокровие: — кто меня спрашивает?

— Господин, который приехал от имени кардинала, но не хочет назвать себя.

— Он хочет говорить со мной? спросила милэди.

— Он хочет видеть даму, приехавшую из Булони.

— В таком случае, пожалуйста, попросите его войти, сударыня.

— О, Боже! Боже! проговорила г-жа Бонасье: — не привез ли он какого-нибудь дурного известия?!

— Боюсь, что да.

— Я оставлю вас с этим незнакомцем, но как только он уедет, если позволите, я приду к вам.

— Конечно, прошу вас.

Игуменья и г-жа Бонасье вышли.

Милэди осталась одна, устремив взгляд на дверь; минуту спустя на лестнице раздался звук шпор, затем шаги приблизились, отворилась дверь, и незнакомец вошел.

Милэди вскрикнула от радости: этот человек был граф де-Рошфор, зловещая тень его высокопреосвященства.