Глава 60. Во Франціи

Узнан о смерти Букингама, Карл I, король Англии, больше всего и прежде всего испугался, чтобы эта страшная новость не отняла бодрости духа у лярошельцев; поэтому он старался, как говорит Ришелье в своих записках, скрывать ее от них как можно дольше; король приказал запереть все гавани и тщательно наблюдать, чтобы ни один корабль не отплыл до тех пор, пока не отправится армия, которую снаряжал Букингам, заботу о чем он принял лично на себя.

Он простер свою строгость в этом отношении до того, что в Англии были задержаны даже датские посланники, которые уже имели прощальную аудиенцию, и голландский посланник, который должен был сопровождать в Флассинген индийские корабли, возвращенные Карлом I Союзным Штатам.

Но так как он вздумал отдать этот приказ только спустя пять часов после рокового происшествия, то есть в два часа пополудни, то два корабля уже вышли из гавани: один, как мы знаем, увозил милэди, которая хотя и догадывалась о случившемся, но еще более убедилась в этом, увидев, что черный флаг взвился на адмиральском корабле.

Что касается до второго корабля, то мы скажем после, кого он увез и как удалось ему отплыть. В это время, впрочем, ничего не случилось нового в лагере Лярошели; только король, как всегда, сильно скучавший, а может быть в лагере и больше обыкновенного, решился ехать инкогнито провести праздники св. Людовика в Сен-Жермене и просил кардинала отправить с ним конвой только из двадцати мушкетеров. Кардинал, на которого скука короля действовала иногда заразительно, с большим удовольствием разрешил этот отпуск своему царственному помощнику, обещавшему вернуться около половины сентября.

Де-Тревиль, предупрежденный кардиналом, собрался в путь, и хотя он не знал причины, но тем не менее знал о сильном желании и даже настоятельной надобности своих друзей вернуться в Париж, а потому нечего и говорить, что он назначил их в число конвоя.

Четверо молодых людей узнали об этой новости четверть часа спустя после, де-Тревиля, потому что он им первым сообщил об этом. Тогда д’Артаньян особенно оценил милость кардинала, позволившого ему, наконец, поступить в мушкетеры: не будь этого обстоятельства, он принужден бы был остаться в лагере, тогда как товарищи его уехали бы.

Нечего и говорить, что причиною их нетерпения вернуться в Париж была опасность, которой подвергалась г-жа Бонасье при встрече в Бетюнском монастыре кармелиток с милэди, своим смертельным врагом. И потому, как мы и сказали, Арамис немедленно написал Марии Мишон, этой турской белошвейке, у которой были такия прекрасные знакомства, чтобы она упросила королеву дать разрешение г-же Бонасье выйти из монастыря и удалиться в Лорень или в Бельгию. Ответ не заставил себя долго ждать, и через восемь или десять дней Арамис получил следующее письмо:

"Мой любезный кузен!

«Посылаю разрешение, данное моей сестрой нашей бедной служанке выйти из Бетюнского монастыря, воздух которого вреден для неё. Моя сестра посылает вам это разрешение с большим удовольствием, потому что она очень любить эту девушку, которой она надеется быть полезной и впоследствии.

«Целую вас Мария Мишон».

При этом письме было приложено разрешение в следующих выражениях:

«Настоятельница Бетюнского монастыря должна передать на попечение подателя этого письма послушницу, недавно поступившую в монастырь по моей рекомендации и находящуюся под моим покровительством.

Дано в Лувре, 10 августа 1628 г.

Анна».

Можно понять, как это родство Арамиса с белошвейкой, называвшей королеву своей сестрой, насмешило молодых людей, но Арамис, два или три раза покрасневший до ушей при грубых шутках Портоса, просил своих друзей не касаться больше этого вопроса, прибавив, что если еще кто-нибудь прибавит по этому поводу хоть одно слово, он больше не будет обращаться к своей кузине с просьбой быть посредницей в подобного рода делах.

Итак, больше не было и речи о Марии Мишон между мушкетерами, которые к тому же добились того, чего желали, а именно: они получили разрешение освободить г-жу Бонасье из Бетюнского монастыря кармелиток. Правда, что это разрешение не могло им принести много пользы до тех пор, пока они были в лагере Лярошели, то есть на другом конце Франции. Поэтому д’Артаньян хотел обратиться к де-Тревилю с просьбой об отпуске и объяснить ему прямо цель своей поездки, когда узнал вместе со своими гремя товарищами новость, что король едет в Париж с конвоем из двадцати мушкеторов и что они назначены в этот конвой. Они были очень обрадованы; слуги были отправлены вперед с багажом, а сами они выехали утром 16-го.

Кардинал проводил его величество от Сюржен до Мозе, и там король и министр простились друг с другом в самых дружеских выражениях.

Король жаждал развлечений и потому спешил приехать в Париж как можно скорее, так как он желал быть там 23 числа, но по временам останавливался, чтобы взглянуть на полет сорок. Охоту к этому времяпровождению внушил ему когда-то Линь, и с тех пор король навсегда сохранил к нему особенное пристрастие. Из двадцати человек — шестнадцать очень радовались каждый раз, как это случалось, но другие четыре посылали эти остановки к чорту, в особенности д’Артаньян, у которого постоянно звенело в ушах, а Портос объяснял это, говоря:

— Одна очень знатная дама говорила мне, что это означает, что кто-нибудь говорит про вас.

Наконец конвой въехал в Париж в ночь на 23-е число; король поблагодарил де-Тревиля и позволил ему отпустить мушкетеров на четыре дня, под условием, чтобы ни один из его любимцев не показывался в публичных местах под страхом попасть в Бастилию. Первые четыре отпуска, как легко догадаться, были даны нашим четырем друзьям и даже более того: Атос выпросил у де-Гревиля вместо четырех — шесть дней и кроме того прибавил еще две ночи, потому что они выехали 24-го, в пять часов вечера, а из любезности де-Тревиль пометил отпуск 25 числом.

— Э, Боже мой! заметил д’Артаньян, как известно, ни над чем не задумывавшийся: — мне кажется, что мы затрудняемся в пустяках: в два дня, загнав две или три лошади (велика беда — у меня есть деньги!), я доеду до Бетюна, отдам настоятельнице письмо королевы и увезу дорогое сокровище, которое я ищу, не в Лорень и не в Бельгию, а в Париж, где она будет лучше скрыта, особенно все время, пока кардинал будет стоять под Лярошелью. А затем, вернувшись из похода, отчасти по протекции кузины Арамиса, отчасти за услуги, лично оказанные нами королеве, мы добьемся от неё того, чего желаем. Оставайтесь же здесь, не изнуряйте себя напрасно усталостью: меня и Плянше совершенно достаточно для такого легкого предприятия.

На это Атос спокойно ответил:

— У меня также есть деньги, потому что я еще не пропил всех денег, оставшихся от брильянтового перстня, Портос и Арамис тоже еще не проели своих. Следовательно, мы так же хорошо можем загнать четырех лошадей, как и одну. Но подумайте. д’Артаньян, прибавил он таким мрачным тоном, что молодой человек даже вздрогнул, — подумайте только о том, что Бетюн — тот самый город, где, кардинал назначил свидание женщине, которая всюду приносит с собой несчастие, где бы она ни появлялась. Если бы вы имели дело только с четырьмя мужчинами, д’Артаньян, я отпустил бы вас одного, но так как вы будете иметь дело с этой женщиной, поедемте все вчетвером, и дай Бог, чтобы для того, чтобы с нею справиться, нас хватило даже и с четырьмя нашими слугами.

— Вы меня пугаете, Атос, вскричал д’Артаньян: — но чего же, Боже мой, вы опасаетесь?

— Всего, ответил Атос.

Д’Артаньян пристально взглянул на товарищей, лица которых, как и Атоса, носили отпечаток сильного безпокойства, и они быстрым шагом продолжали свой путь, не промолвив ни слова.

Вечером 25-го числа, когда они въезжали в Аррас и д’Артаньян остановился и слез с лошади у гостиницы «Золотой Бороны», чтобы выпить стакан вина, какой-то всадник выехал с постоялого двора, где он переменил лошадь, и галопом помчался по дороге в Париж. В ту минуту, как он выезжал из ворот на улицу, ветром распахнуло плащ, в который он был закутан, хотя это было в августе, и чуть не снесло его шляпу, которую всадник во-время схватил рукой в ту самую минуту, когда она готова уже была слететь с головы, и быстро надвинул ее себе на глаза.

Д’Артаньян, глаза которого были пристально устремлены на этого человека, страшно побледнел и уронил стакан.

— Что с вами, сударь? спросил Плянше. — Эй, господа, скорее на помощь, барину худо!

Трое друзей, прибежали и увидели, что д’Артаньяну не только не худо, но застали его бегущим к своей лошади. Они остановили его.

— Куда ты, угорелый, так спешишь? спросил Атос.

— Это он! вскричал д’Артаньян, бледный от волнения и со струившимся дотом на лбу: — это он, дайте мне его догнать!

— Да кто он? спросил Атос.

— Он — этот человек!

— Какой человек?

— Тот проклятый человек, мой злой гений, которого я встречаю каждый раз перед каким-нибудь несчастием: тот самый, который сопровождал ужасную женщину, когда я встретил ее в первый раз; тот, за которым я бежал, когда наскочил на Атоса, и из-за которого я имел столкновение с нашим другом Атосом, тот самый, которого я встретил в то утро, когда похитили г-жу Бонасье! Я видел его, это он! Я узнал его, когда ветром распахнуло его плащ.

— Чорт возьми! задумчиво произнес Атос.

— На коней, господа, на коней! Поедемте за ним, и мы его догоним.

— Мой милый, заметил Арамис, — сообразите только, что он поехал в противоположную сторону от нашей дороги, что у него свежая лошадь, а наши уже утомились, следовательно мы только понапрасну загоним их, без всякой надежды догнать его. Оставим мужчину, д’Артаньян, спасем женщину.

— Эй, сударь! кричал мальчик из конюшни, догоняя незнакомца, — эй, сударь! вот бумага, которая выпала из вашей шляпы! Эй, сударь! Остановитесь!

— Мой друг, остановил его д’Артаньян: — хочешь пол пстоля за эту бумагу?

— Честное слово, возьму с большим удовольствием, сударь! Вот она, извольте.

Мальчик, в восторге, что ему так посчастливилось, вошел на двор гостиницы. Д’Артаньян развернул бумагу.

— Что там? спросили, окружая его, друзья.

— Только одно слово, отвечал д’Артаньян.

— «Армантьер» прочитал Портос. — Армантьер — я не знаю такого слова.

— Название города или деревни и написано её рукой! заметил Атос.

— Спрячем тщательно эту бумажку, сказал д’Артаньян, — может быть я еще и не даром истратил мой последний пистоль. На коней, господа, на коней!

И четверо товарищей пустились галопом до дороге в Бетюнь.