Глава 59. Происшествіе въ Портсмутѣ 23-го августа 1628 г.

Фельтон простился с милэди, как прощается брат с сестрой, отправляясь на обыденную прогулку, просто поцеловав у неё руку.

Вся его фигура выражала полное, обычное ему спокойствие, только глаза его блестели каким-то необыкновенным огнем, точно в лихорадке; он был бледнее обыкновенного, губы сжаты, слова отрывисты и кратки, что указывало на то, что его тревожили мрачные мысли.

Все время, пока он переезжал на лодке с корабля на берег, Фельтон стоял, повернувшись лицом к милэди, которая, оставаясь на палубе, провожала его глазами. Оба они почти уже не боялись преследования: в комнату к милэди никогда не входили ранее девяти часов, а чтобы доехать от замка до Лондона надо было всего три часа.

Фельтон вышел на берег, поднялся на небольшой холм, который вел на скалу, в последний раз поклонился милэди и направился к городу.

Дорога шла понижаясь от берега, а потому, пройдя шагов сто, он не мог ничего уже более видеть, кроме мачты шлюпки.

Он тотчас же быстро пошел по направлению к Портсмуту, который виднелся как раз напротив него, приблизительно на разстоянии полмили, вырисовываясь в тумане начинающагося дня своими башнями и домами.

За Портсмутом виднелось море, покрытое кораблями, мачты которых, подобно лесу тополей, лишенных зимой своей листвы, качались от ветра.

Идя своей быстрой походкой, Фельтон припоминал все обвинения, истинные или ложные, против любимца Иакова VI и Карла I, которые противоречили его личным наблюдениям, но которых ему пришлось много наслушаться в продолжение своего долгого пребывания между пуританами. Когда он сравнивал преступления этого министра, если можно так выразиться, «европейския преступления», с личными, неизвестными преступлениями, в которых его обвиняла милэди, Фельтон находил, что из двух людей, каким рисовался из этого сравнения Букингам, был гораздо преступнее тот из них, жизнь которого была неизвестна. Это было следствием его необыкновенной, пламенной, впервые им испытанной любви к милэди, которая заставляла его видеть низкия и вымышленные лэди Винтер преступления Букингама в огромных размерах, как обыкновенно кажутся сквозь увеличительное стекло страшными чудовищами едва заметные атомы.

Скорая ходьба еще более воспламеняла его; мысль о том, что там, позади него, осталась женщина, подвергавшаяся страшной мести, женщина, которую он любил, или, вернее, боготворил, как святую, только что испытанное волнение, усталость, — все это еще более возбуждало его.

Он вошел в Портсмут около восьми часов утра; все население было уже на ногах; барабаны били в городе, и в гавани войска, назначенные для отправления на кораблях, шли к морю. Фельтон пришел к адмиралтейству весь покрытый пылью и потом; его обыкновенно бледное лицо было красно от жары и гнева. Часовой не хотел пропустить его, но Фельтон позвал начальника поста и, вынув из кармана бумаги, которые он должен был подать, сказал:

— Важные бумаги от лорда Винтера.

При имени лорда Винтера, которого знали, как одного из коротких друзей его светлости, начальник поста отдал приказание пропустить Фельтона, который притом же был в мундире морского офицера.

Фельтон быстро вошел во дворец.

В ту минуту, как он входил в переднюю, вместе с ним туда же вошел какой-то человек, весь в пыли, усталый, едва переводивший дыхание, оставивший у ворот лошадь, которая тотчас же по приезде пала.

Фельтон и он одновременно обратились к Патрику, доверенному камердинеру герцога. Фельтон назвал барона Винтера, неизвестный не хотел сказать, от кого он, говоря, что только одному герцогу он может сказать, кто он. И тот, и другой настаивали, желая пройти раньше.

Патрик, знавший, что лорд Винтер находится и в деловых, и в дружеских сношениях с герцогом, отдал предпочтение тому, кто явился от имени лорда. Другому пришлось дожидаться, и было легко заметно, что он проклинал это замедление.

Камердинер провел Фельтона через большую залу, в которой дожидались депутаты от жителей Лярошели, с герцогом де-Субизом во главе, и ввел его в кабинет, где Букингам, выйдя из ванны, оканчивал туалет, которым он, как всегда, занимался с особенным тщанием.

— Лейтенант Фельтон, доложил Патрик, — с поручением от лорда Винтера.

— От лорда Винтера? переспросил Букингам: — просите.

Фельтон вошел. В эту минуту Букингам бросил на диван богатый халат, затканный золотом, чтобы надеть камзол из голубого бархата, весь вышитый жемчугом.

— Отчего барон сам не приехал? спросил Букингам: — я ждал его сегодня утром.

— Он поручил мне передать вашей светлости, ответил Фельтон: — что, к его большому сожалению, он не мог иметь этой чести, потому что принужден был остаться караулить замок.

— Да, да, я знаю, у него есть пленница.

— Об этой-то пленнице именно я и хотел поговорить с вашей светлостью.

— Говорите!

— То, что я хочу сказать вам, никто не должен слышать, кроме вас, милорд.

— Оставьте нас, Патрик, приказал Букингам: — но не уходите далеко, чтобы услышать колокольчик; я позову вас сейчас же.

Патрик вышел.

— Милорд, барон Винтер писал вам прошедший раз, прося вас подписать приказ о ссылке, касающийся одной женщины, по имени Шарлотты Баксон…

— Да, и я ответил ему, чтобы он привез сам или прислал мне приказ, и я подпишу его.

— Вот он, милорд.

— Давайте!

И, взявши бумагу из рук Фельтона, он бегло пробежал ее. Тогда, убедившись, что это был именно тот приказ, о котором ему писал лорд Винтер, он положил бумагу на стол, взял перо и собрался подписать.

— Извините, милорд, сказал Фельтон, удерживая герцога: — но известно ли вашей светлости, что имя Шарлотты Баксон не настоящее имя этой молодой женщины?

— Да, мне это известно, ответил герцог, обмакивая перо в чернила.

— В таком случае ваша светлость знаеть её настоящее имя? спросил Фельтон отрывистым тоном.

— Я его знаю.

Герцог поднес перо к бумаге. Фельтон побледнел.

— И, зная это настоящее имя, продолжал Фельтон, — ваша светлость все-таки подпишет приказ?

— Без сомнения, и еще тем охотнее.

— Я не могу верить, продолжал Фельтон, голосом, который делался все более и более отрывистым: — что вашей светлости известно, что дело идет о лэди Винтер.

— Мне это отлично известно, хотя я очень удивлен, как вы можете знать об этом.

— И ваша светлость подпишете этот приказ без угрызение совести?…

— Однакож, знаете ли, вы предлагаете мне очень странные вопросы, и я очень снисходителен, что отвечаю вам!

— Отвечайте, ваша светлость, потому что дело гораздо важнее, чем вы, может быть, думаете.

Букингам подумал, что, без сомнения, молодой человек говорит это ему от имени лорда Винтера, и смягчился.

— Без всякого угрызение совести, сказал он, — и барону известно, как и мне, что лэди Винтер — большая преступница; ограничить её наказание ссылкой значит почти оказать ей милость.

Герцог готов был подписать бумагу.

— Вы не подпишете этого приказа, милорд! произнес Фельтон, делая шаг к герцогу.

— Я не подпишу этого приказа? почему?

— Потому, что вы заглянете в свою совесть, и тогда отнесетесь справедливо к милэди.

— Было бы большей справедливостью послать ее в Тибурн, сказал Буннигам, — милэди — подлая женщина.

— Ваша светлость, милэди — ангел, вы это знаете, и я прошу у вас для неё свободы.

— Вероятно, вы сошли с ума, что так говорите со мной!

— Извините меня, милорд, я выражаюсь как умею; я сдерживаюсь. Тем не менее, подумайте о том, милорд, что вы собираетесь сделать, и бойтесь перейти границы!

— Что? Боже праведный! вскричал Букингам: — мне кажется, что он мне угрожает!

— Нет, милорд, я вас еще прошу; я вам говорю: одной капли довольно, чтобы переполнить чашу, налитую до краев; одна легкая ошибка может вызвать наказание на голову человека, которого долго щадили, несмотря на все его преступления.

— Г. Фельтон, вы сию же минуту должны выйти отсюда и отправиться под арест.

— Выслушайте меня до конца, милорд. Вы обольстили эту молодую девушку, вы ее жестоко оскорбили, затоптали в грязь; загладьте свои преступления относительно неё, дайте ей возможность свободно уехать, и я ничего больше не потребую от вас.

— Вы ничего не потребуете?! проговорил Букингам, смотря на Фельтона с удивлением и делая ударение, на каждом слове.

— Милорд, продолжал Фельтон, по мере того, как говорил, все более и более воодушевляясь, — берегитесь, милорд, вся Англия утомлена вашими преступлениями и несправедливостями; милорд, вы злоупотребили королевской властью, которую вы почти присвоили себе; милорд, от вас в ужасе отворачиваются и люди, и Богь… Господь вас накажет после, а я, я накажу вас сегодня!

— Ах! это уж слишком! вскричал Букингам, делая шаг к двери. Фельтон преградил ему дорогу.

— Я прошу у вас со смирением, униженно, сказал он, — подпишите приказ об освобождении лэди Винтер; подумайте о том, что вы обезчестили эту женщину.

— Ступайте вон, или я позову людей и велю надеть на вас кандалы.

— Вы никого не позовете, проговорил Фельтон, бросаясь между герцогом и колокольчиком, стоявшим на столике с серебряной инкрустацией: — берегитесь, милорд, вы теперь в руках Божьих.

— В руках дьявола, хотите вы сказать, вскричал Букингам, возвышая голос, чтобы привлечь внимание, но никого не призывая прямо на помощь.

— Подпишите, милорд, подпишите приказ об освобождении лэди Винтер, настаивал Фельтон, протягивая герцогу бумагу.

— Вы хотите заставить меня сделать это силой? Вы смеетесь надо мной. Эй, Патрик!

— Подпишите, милорд.

— Никогда!

— Никогда?!

— Ко мне! эй, люди! вскричал герцог и в то же время схватил шпагу.

Но Фельтон не дал ему времени вынуть ее из ножен: он держал у себя на груди нож, которым ранила себя милэди, и одним скачком бросился на герцога.

В эту минуту вошел в кабинет Патрик, крича:

— Милорд, письмо из Франции.

— Из Франции! вскричал Букингам: забыв все при одной мысли о той, от кого было это письмо.

Фельтон воспользовался этой минутой и вонзил ему нож в бок по рукоятку.

— А, изменник! вскричал Букингам: — ты меня убил!..

— Убийство! закричаль Патрик.

Фельтон бросил взгляд вокруг себя, ища возможности скрыться, и, увидя, что дверь открыта, бросился в соседнюю комнату, где, как мы уже сказали, ждали депутаты Лярошели, пробежал ее и устремился на лестницу, но на первой ступеньке встретился с лордом Винтером, который, увидя его бледного, испуганного, с кровью на руках и лице, схватил его за горло, крича:

— Я это знал! я догадался, но опоздал одной только минутой! О! я несчастный! несчастный!

Фельтон не оказал ни малейшого сопротивления; лорд Винтер передал его в руки стражей, которые в ожидании дальнейших приказаний отвели его на маленькую террасу, выходящую на море, а сам бросился в кабинет Букингама.

На крик герцога, на зов Патрика, человек, приехавший одновременно с Фельтоном, вбежал в кабинет.

Он нашел герцога лежавшим на диване и судорожно сжимавшим рану.

— Лапорт, сказал он слабым, умирающим голосом: — Лапорт, ты от неё?

— Да, ваша светлость, отвечал верный слуга Анны Австрийской, — но, может быть, уже слишком поздно.

— Тише, Лапорт, нас могут услышать… Патрик, не впускайте никого. О! я не узнаю, что она велела мне сказать! Боже мой! я умираю!

Герцог лишился чувств. Между тем лорд Винтер, депутаты, начальники экспедиции и приближенные офицеры из свиты Букингама толпой вошли в комнату; всюду раздавались крики отчаяния. Новость, наполнившая дворец жалобными криками, распространилась по всему городу.

Пушечный выстрел возвестил, что случилось что-то очень важное и неожиданное.

Лорд Винтер рвал на себе волосы.

— Одной минутой только опоздал! кричал он, — только одной минутой! О, Боже! Боже! какое несчастие!

Дело было так: в восемь часов утра ему пришли доложить, что у одного из окон замка висит веревочная лестница; он тотчас же побежал в комнату милэди и увидел, что она пуста, окно открыто, железные решетки выпилены; он вспомнил при этом предостережение д’Артаньяна, переданное ему на словах посланным, испугался за жизнь герцога, побежал в конюшню и, чтобы не терять времени, вскочил на первую попавшуюся лошадь, не оседлав ее, во весь дух примчался во дворец, соскочил с лошади на дворе, быстро взбежал но лестнице и на верхней её ступеньке, как мы уже сказали, встретил Фельтона. Однако, герцог еще не умер; он пришел в чувство, открыл глаза, и надежда оживила все сердца.

— Господа, сказал он; — оставьте меня одного с Лапортом и Патриком. А, это вы, Винтер! вы прислали мне сегодня утром какого-то странного сумасшедшого: посмотрите, что он со мной сделал.

— О, милорд! вскричал барон, — я никогда не прощу себе этого.

— И худо сделаешь, любезный Винтер, проговорил Букингам, протягивая ему руку: — я не знаю ни одного человека, который стоил бы того, чтобы о нем сожалел другой всю свою жизнь… Но оставь нас, прошу тебя.

Барон вышел, рыдая.

В кабинете остались только раненый герцог, Патрик и Лапорт.

Искали доктора, но не могли найти.

— Вы будете жить, вы будете жить, милорд, повторял, стоя на коленях, верный слуга Анны Австрийской.

— Что она мне пишет? слабым голосом спросил Букингам, истекая кровью и превозмогая страшную боль для того, чтобы поговорить о той, которую он любил. — Что она мне пишет? Прочитай мне её письмо.

— О! милорд! произнес Лапорт.

— Повинуйся, Лапорт: разве ты не видишь, что мне нельзя терять времени.

Лапорт сломал печать и, развернув пергамент, поднес его к глазам герцога, но Букингам напрасно делал усилие, чтобы разобрать написанное.

— Читай же, приказал он, — читай, я ничего не вижу; читай же, потому что, быть может, скоро я не буду в силах слышать, и умру, не узнавши, что она мне пишет.

Лапорт больше не возражал и прочитал:

"Милорд!

«Заклинаю вас всем, что я перенесла через вас и для вас с тех пор, как я вас знаю, и если вам дорого мое спокойствие — прекратите все ваши вооружения против Франции и войну, о которой открыто говорят, что вопрос религиозный — только видимый предлог, а втихомолку прибавляют, что настоящая её причина — ваша любовь ко мне. Эта война может принести не только большие беды Франции и Англии, но и вам, милорд, — несчастие, в котором я никогда не утешусь.

«Берегите свою жизнь, которой угрожает опасность и которая будет для меня драгоценнее с той минуты, как я перестану видеть в вас врага.

Расположенная к вам Анна».

Букингам собрал последние силы, чтобы выслушать это письмо; затем, когда оно было окончено, он как будто разочаровался в своем ожидании.

— Разве вам ничего не поручено больше передать мне на словах, Лапорт? спросил он.

— Напротив, ваша светлость: королева поручила мне сказать вам, чтобы вы были осторожны, потому что до неё дошел слух, что вас хотят убить.

— И это все, и это все? спросил Букингам нетерпеливо.

— Она поручила мне еще сказать вам, что она любит вас попрежнему.

— А! произнес Букингам, — слава Богу! Моя смерть, значит, не будет для неё смертью чужого человека.

Лапорт залился слезами.

— Патрик, принесите мне ящичек где были спрятаны брильянтовые наконечники.

Патрик принес шкатулочку, и Лапорт узнал в ней ту самую, которая принадлежала королеве.

— Теперь принесите белый атласный мешочек, на котором жемчугом вышит её вензель.

Патрик исполнил приказание.

— Возьмите, Лапорт, вот эти единственные залоги её расположения, которые я имею от неё: этот ящичек и два письма. Отдайте их её величеству и, как последнюю память обо мне… (он искал глазами вокруг себя какую-нибудь драгоценность)… вы присоедините…

Он посмотрел еще, но отуманенные приближающейся смертью глаза его не встретили ничего, кроме ножа, выпавшого из рук Фельтона, лезвие которого было покрыто алой, еще дымящейся кровью.

— …вы присоедините к этому нож, досказал герцог, сжимая руку Лапорта.

Он смог еще положить мешочек на дно серебряной шкатулочки, сунул туда же нож, показывая Лапорту знаком, что он не может больше говорить; затем, не будучи в состоянии скрыть последних предсмертных конвульсий, которых он не мог на этот раз превозмочь, он упал с дивана на пол.

Патрик громко вскрикнул.

Буннигам хотел улыбнуться в последний раз, но смерть остановила мысль его, следы которой отпечатлелись на его лице, как последний поцелуй любви.

В эту минуту вбежал, запыхавшись, доктор герцога; он был уже на адмиральском корабле, и нужно было туда посылать за ним.

Он подошел к герцогу, взял его руку, подержал ее с минуту и опустил.

— Все безполезно, сказал он: — он умер.

— Умер, умер! вскричал Патрик.

При этом восклицании толпа вошла в залу, и всеми овладело смущение и отчаяние.

Когда Винтер увидел, что Букингам умер, он побежал к Фельтону, которого солдаты продолжали стеречь на террасе.

— Негодяй, сказан он молодому человеку, который со смертью Букингама вернул все свое спокойствие и хладнокровие, более его не покидавшия: — негодяй, что ты сделал?

— Я отомстил за себя, сказал он.

— Ты! сказан барон. — Скажи лучше, что ты послужил орудием этой проклятой женщины… Но, клянусь тебе, что это её преступление будет последним.

— Я не знаю, что вы хотите сказать, спокойно ответил Фельтон: — и я не знаю, о ком вы говорите, милорд: я убил Букингама за то, что он два раза отказал на вашу же просьбу произвести меня в капитанский чин; я наказал его за его несправедливость, вот и все.

Изумленный Винтер смотрел на людей, которые вязали Фельтона, и не знал, что думать и чем объяснить подобную безчувственность.

Одно только безпокоило Фельтона.

При малейшем шуме наивному пуританину казалось, что он слышит шаги и голос милэди, готовой броситься в его объятия, обвинить себя и таким образом погубить.

Вдруг он вздрогнул, устремив глаза на одну точку на море, которое видно было далеко с той террасы, на которой он находился: орлиным взором моряка он увидел на таком разстоянии, где всякий бы другой ничего не различил, кроме чайки, качающейся на волнах, парус судна, направлявшагося к берегам Франции.

Он побледнел, приложил руку к сердцу, которое готово было разорваться, и понял измену.

— Прошу у вас последней милости, милорд! сказал он барону.

— Какой?

— Скажите, который теперь час?

Барон вынул часы.

— Девять без десяти минут.

Милэди ускорила свой отъезд на полтора часа; как только она услышала пушечный выстрел, возвестивший о роковом событии, она тотчас же приказала сняться с якоря.

Судно плыло под голубым небом, на большом разстоянии от берега.

— Так Богу было угодно, сказал он с покорностью фанатика, не сводя тем не менее глаз с этой скорлупки, на палубе которой, как ему, без сомнения, казалось, он видел белый призрак той, которой он пожертвовал своей жизнью.

Лорд Винтер проследил за его взглядом, отгадал его страдания и все понял.

— Ты будешь наказан сначала один, негодяй, сказал он Фельтону, который не мог оторвать глаз с моря: — но клянусь тебе памятью моего брата, которого я так любил, что твоя сообщница не спасется.

Фельтон опустил голову, не издав ни одного звука.

Винтер быстро спустился с лестницы и направился к гавани.